Дешевые Драмы

      — Холопайнен, твою мать, вставай, и не прикидывайся спящим! Ты вообще видел время? А телефон слышал или специально вырубил и бросил в рюкзак? А ну быстро вставай!       Я кое-как разлепил веки и повернул голову на подушке, пытаясь сообразить, что происходит и почему кто-то трясет меня за плечо. В комнате было невыносимо ярко, а на самом краю дивана, рядом со мной, сидела запыхавшаяся и явно разозленная чем-то Анетт.       — Который час?       — Половина второго, мы на регистрацию в аэропорту опаздываем! Ты что, специально задрых?!       — Я не помню, как отрубился…       — Потому что пить меньше надо. Надрался, как свинья, еще кулаки распустил, а теперь самолет пропустить собирается. Вставай, говорю, собирай шмотки!       Шторы в комнате впервые за долгое время были распахнуты, и солнце ело глаза, не привыкшие к свету, а стоило чуть пошевелиться, как голова отзывалась резкой болью, но делать было нечего: взгляд Анетт прожигал еще похлеще полуденного солнца и было совершенно ясно: еще чуть-чуть ты тут полежишь — убьет. Я вздохнул, крепко сощурился и потер веки, ожидая, когда пройдут яркие пятна, и, наконец, цепляясь за подлокотник дивана, встал.       — Слушай, а где Йоханна? — озираясь по сторонам, спросила вдруг Анетт.       — Вышла, наверное, в магазин, откуда я знаю?! — огрызнулся я, почесывая гудящий затылок. Если верить Анетт, было уже полвторого, но в комнате все еще пахло свежесваренным кофе и сладкими блинами с корицей. Блинами… Только сейчас я вспомнил, что вообще-то Йоханна ушла и не собиралась вернуться. Анетт пожевала губы и посмотрела на меня жалостливым взглядом. Мой затылок загудел еще сильней, и я как был, так и остался, стоять посреди комнаты — ну точь-точь больной в приступе кататонии, не хватало только смирительной рубашки повязать. Наверное, со стороны все это выглядело очень по-дурацки: я стою под люстрой и рассматриваю кактусы на подоконнике, Анетт сидит на диване и нерешительно косится на меня; мы оба молчим и напряжение только растет.       — Ты дверь забыл закрыть, а дозвониться до тебя не получилось, вот я и… — виновато пояснила она, подходя вплотную и хватая меня за руку.       — Знаешь что, пойду я собирать вещи, — я отстранился и наконец направился к себе в комнату.       Анетт наспех покидала в сумку кое-какие вещи, окончательно убедившись, что от меня сегодня толку совсем как от того кактуса, только он хотя бы глаз радует, а затем потащила к такси, где уже ждал всеколлективный разум и совесть — Юкка.       — Холопайнен, тебя инопланетяне похитили? Или ты амнезию схватил? Самолет через час! — Йоханна ушла, — буркнул я. На всю дорогу до аэропорта в машине воцарилась давящая тишина.

***

      Сам виноват, самому и расхлебывать. Ее телефон не отвечал, а в сообщениях не было смысла. Мне бы по-хорошему бросить сейчас все и отправиться к ее родителям в Лумийоки просить прощения и оправдываться, но тур не ждет, а и без того скверная репутация группы нам еще одной выходки с отменой концертов не простит. Четыре месяца — это, ведь, пустяки, правда? Но в ответ мне в памяти вставал чемодан Йоханны, сиротливо прижатый к дверям и билет на самолет. Она улетала. И я знал, куда. Не так давно она стала участницей благотворительной организации, и они планировали большую кампанию в Африке. Йоханна все размышляла над их предложением, но, видимо, моя вчерашняя выходка расставила все по местам.       Таксист припарковался перед аэропортом, озвучив неоправданно завышенную сумму, но делать было нечего — время поджимало, а спорить с бывалым водителем не было ни желания, ни сил. Я открыл кошелек и потянулся за деньгами, но заметил фотографию под кожаным переплетом. Там были мы с Йоханной в самом начале отношений: оба пьяные, но еще не такие побитые и даже счастливые, настолько, что я сам уже забыл, когда мы были такими последний раз. Кажется, и саму фотографию я ставил как напоминание себе, ради чего я вообще начал это все, вот только наличкой я пользовался еще реже, чем мозгами, и фотография благополучно затерялась в кошельке. И почему все самое важное вспоминаешь, когда уже поздно, и, как правило, в самый неподходящий момент?!       — Холопайнен, если ты думаешь, что можешь не скидываться, то нет, так что проснись и давай свою долю, — любезно оповестил меня Юкка, в то же время весьма красноречиво косясь на часы. Я вздохнул, протянул деньги и спрятал кошелек поглубже в карман.       — Ты в порядке? — прошептала Анетт, обеспокоенно косясь то на меня, то куда-то в сторону. Я повернул голову и заметил Марко, курящего около дверей. Неужели Анетт действительно ожидала, что я сорвусь, размахивая кулаками, едва завижу его физиономию?       — В полнейшем, — монотонно пробурчал я, открывая дверь и на секунду удерживая хмурый взгляд Хиеталы. Я поморщился, перевел взгляд на Анетт и вылез из машины. Меня начала раздражать ее забота, хоть, по правде, шведка не хотела ничего плохого. Лишенная сына, вдали от родины, она, как могла, делилась любовью. Но мы были слишком заняты собой, чтобы эту любовь воспринимать. Марко докурил сигарету и презрительно сплюнул под ноги.       — Проснулся, спящий красавец?       — Ради того, чтобы твою рожу не видеть, еще бы столько же проспал.       — Заткнулись оба, сейчас же! — рявкнул подоспевший Эво, — Марш на регистрацию.       Спорить с двухметровым менеджером не хотелось, потому я молча прошел к стойке и ляпнул перед служащим паспорт.       — И что дальше? — тихо спросила у Юкки Анетт.       — Время покажет. Надеюсь, нам не придется искать басиста в середине тура.       Я пристыженно потупился. Я осточертел им всем. Своим неумением решать проблемы, пристрастиями к выпивке и нескончаемыми скандалами. А где-то там самолет уносит сейчас Йоханну далеко-далеко отсюда, туда, где ее любовь нужнее, чем здесь. И вот ведь странно: когда она была рядом и могла в лепешку разбиться ради меня, я все жалел себя и распускал нюни по Тарье, а стоило Йоханне уйти, как ее имя стало мелькать двадцать пятым кадром. Или это от вчерашних тумаков мозги встали на положенное им место? Я усмехнулся и покосился на Марко: тот выглядел едва ли лучше меня. Огромный фингал под глазом, такой же на переносице, а ссадины на костяшках сверкали как новые: было видно, что их даже не пытались обработать, понадеявшись на «само пройдет». Оно и понятно: Мерви была далеко, а если бы и увидела той ночью муженька, то добавила бы сверху вдвое больше синяков — и эта злорадная мысль согревала мне душу.

***

      Зал ожидания был пуст, несмотря на дневное время, и я, устало вздохнув, опустился на одно из кресел. Посадку на рейс должны были объявить с минуты на минуту, и подумать бы мне лучше о документах и предстоящем перелете, но мысли все больше уносило куда-то не туда. Марко давно уже начинал раздражать меня, это тогда я доверял ему, как себе самому, а последние годы просто уверял себе в существовании какой-то там дружбы, и чем противнее мне было, тем больше я ему завидовал. Я видел Хиеталу и пьяным вдрызг, и взбешенным на собственной свадьбе, и я знаю, что Мерви видела это все не хуже меня, и даже не стеснялась высказывать, и все же каждый раз оставалась, не уходила, значит, даже там было, что спасать. У нас с Йоханной, как оказалось, не было.       Вокруг меня то и дело сновали люди. Им было, от чего уходить, и к чему стремиться. Мне же хотелось провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. Как мы будем смотреть в глаза друг другу в туре, если уже сейчас нам все осточертело? Конечно, сцена привычно расставит всех по местам, как бывало всегда, но до первого концертного зала, оказавшегося на поверку захолустным баром, надо еще долететь. Вот и все, чего я достиг после ухода Тарьи: нищие площадки и презрение. Анетт что-то втолковывала пограничнику, искоса поглядывая на меня, а я боролся с искушением купить билет на ближайший рейс до Йоханнесбурга и отправиться разыскивать Йоханну.       — Долго там еще?       — Вена закрыла небо. Там ливни и вообще конец света творится.       — И что теперь? — нетерпеливо спросил я, еще не понимая, к чему клонит Анетт.       — А то, что мы застряли в Хельсинки надолго. И надо бы порепетировать, пока ты за выпивкой не забыл, как до от рэ отличить.       — А вы? — я пропустил мимо ушей ее замечание.       — Парням выделяют гостиницу, а я могу переночевать у тебя, если пустишь.       …А все, что было дальше — то в тумане. Я ведь прекрасно понимал, что и Анетт выделили номер еще получше наших. Понимал, к чему она клонила, когда «случайно» оказывалась в моей незапертой комнате и хватала за руку, делала несчастные глаза и очень убедительно врала, что вот конкретно на ней свободные номера кончились, но мне было настолько безразлично. Голова разрывалась от марафона мыслей, и я точно знал: еще чуть-чуть и я все разнесу, завою, куда угодно, только бы не в пустоту — и Анетт оказалась той самой живой мишенью, в которую сорвался мой крик. Не знаю, какой из инстинктов тогда сработал во мне: инстинкт самосохранения или тот, что находится между ног, но очнулся я уже с ней в постели, на смятой простыне. Анетт без всякого стеснения распласталась по диагонали, набросив на взмокшее тело самый край одеяла, и чему-то улыбалась в полусне. Я смотрел на все это и хотел истерически смеяться и курить, и перебудил половину гостиницы, пока искал кинутые куда-то трусы по всей комнате, и смеялся, откинувшись на стену, хотя уже разрывало и щеки, и живот, а мне было ни капли не смешно — мерзко, по-животному мерзко, настолько, что даже не удавалось осознать. Помню, как Анетт отпаивала меня какой-то травяной жижей, внезапно взявшейся у нее из многочисленных карманов и причитала о чем-то дрожащим голоском, а я ни хрена не слушал. Я даже жижу свою не допил, и все же поперся с сигаретой за ухом на улицу. Было зябко. Зажигалка все время гасла из-за ветра, и я ощутимо обжегся, пока пытался прикрыть ее рукой, но как-то справился с собственной криворукостью и умудрился закурить, но, услышав отборные финские мать, понял, что я здесь не один. Марко нервно ходил туда-сюда вдоль крыльца, о чем-то переругивался по телефону, а закончив, припечатал кулаком — вот прямо так, по стене, с размаху, и, чертыхнувшись, рухнул на скамейку.       — А ты хули не спишь и смотришь?! — рявкнул он на меня. Я осмотрел его с ног до головы и безразлично пожал плечами.       — А ты мне не мамка, чтобы спать укладывать.       Марко устало махнул рукой и осмотрел костяшки, разбитые об стену. Я молчал; мне не хотелось видеть осточертевшую физиономию «друга», но ужасно хотелось курить, и я стоял, изо всех сил изображая статую.       — Сигарета есть?       Я, не глядя, бросил ему пачку.       — Бери.       Марко резко затянулся и положил пачку на скамейку рядом с собой. — Слышал, у тебя там Анетт развлекается в номере?       — А вот это тебя не должно волновать!       — А меня оно и не волнует. Жизнь твоя, ты вправе рушить ее как угодно, — он выдохнул дым и помолчал какое-то время, — Я, может, вот так же, как и ты, с Мерви и оказался. Очнулся, что живу с чужим человеком, когда под боком взялись два младенца.       Я как стоял, так и застыл истуканом. Хиетала, со всеми его фингалами, нелепой позой на полуразвалившейся скамейке, был похож на побитого пса — и я был не лучше. Вообще-то, я ожидал от него чего угодно, от игнора и до очередного мордобоя, но никак не того, что его понесет на откровения. Я растер в пальцах окурок и потянулся за новым.       — Зажигалка есть?       — Лови, — не оборачиваясь, ответил Марко и кинул мне голубоватый предмет. Я так же, не глядя, поймал.       — Да не стой ты, как статуя, садись.       — А я думал, в морду дашь, — невесело усмехнулся я, присаживаясь рядом. Марко молча затянулся и выпустил серую струю дыма, я, недолго думая, последовал его примеру.       — Трудная ночка, а? Теряешь квалификацию, Холопайнен.       — Заткнись. Без тебя хреново.       Я и сам понимал, что Марко не специально надо мной издевается, но так уж получалось, что из всех окружавших меня людей правду резал ножом именно Хиетала.       — И чего тебя на Анетт потянуло?       — Сам не знаю, — честно ответил я. Я плохо помнил, как она оказалась у меня в номере, долго плакала, показывала письмо от адвоката с требованиями о разводе. Все-таки, ее муж решил, что такая мать — плохой пример для ребенка. Я что-то говорил, бормотал нелепые утешения, кажется, даже обещал помочь с процессом. Меня слишком поздно потянуло на подвиги. Я оказался в постели с совсем незнакомой мне женщиной…       Марко нервно усмехнулся и прокашлялся в кулак.       — Ты че ржешь? — вскинулся я.       — Она теперь дитё тебе в платье принесет, фамилию твою будет требовать, — все тем же мерзким, гнусавым голосом, продолжал Хиетала, — а ты, как кретин, и поведешься. А то как дети без отца, как же они теперь будут? Да прекрасно они будут, нахрен им не нужен такой отец! Уж куда лучше с левым, но трезвым и психически здоровым мужиком…       — Я не понял, — поморщился я, по привычке сжимая кулаки, — это ты про кого сейчас?       — Да про обоих. Оба хороши, лучше некуда.       На самом конце сигареты росла горка пепла — и в конце концов свалилась мне прямо на джинсы. Я выругался про себя и тут же принялся стряхивать, но пепел прочно пристал к светлой ткани. Психовать еще и из-за попорченной одежды не было никаких сил, и я, уткнувшись локтями в колени, потер виски.       — Быстро же ты находишь замены, Холопайнен. Что, почему Йоханна ушла ты тоже, конечно же, не знаешь? — снова включился Хиетала, но, как ни странно, голос его был спокоен. Мне не хотелось бить ему рожу, мне хотелось слушать и говорить самому.       — Я задолбал ее, вот и все. Задолбал пьянками, какими-то левыми женщинами. И постоянными упоминаниями о Тарье…       Марко громко выругался и стукнул кулаком по скамье. Я подпрыгнул на месте — слишком громогласно это прозвучало после прошлой реплики в успокаивающем тоне.       — Заткнись, Холопайнен, по-хорошему, и не говори больше о ней!       — Это еще чего?       — А ничего! Ты был знаком с ней в десять раз больше, чем я, и ни хрена так не узнал, что это был за человек. Ты хоть раз удосужился подойти к ней и хоть «держись» выдавить из себя, когда ей было плохо и грустно? Хоть раз извинялся, когда вел себя, как последний козел? Так нет, твоя же баба ходила реветь ко мне, и тебе даже тогда было похер. Не говори теперь, что скучаешь, ты просто изображаешь из себя страдальца.

***

      Я все курил. Вновь зарядил мелкий противный дождь, Марко как прилип к скамейке, намереваясь просидеть на ней все утро.       — Да кто ты такой, чтобы учить меня жить? — взвился я.       — Я тот, кто остался прикрывать от журналюг твою задницу, когда ты пропивал жизнь по барам.       — Что ты можешь знать, — отмахнулся я.       — Могу. И знаю. Ты сам побоялся нести ответственность за собственные поступки, сваливая вину то на родителей, то на Тарью, то на меня, теперь кто виноват, Йоханна? Сколько раз она тебя, пьяного, до дома на себе волокла? А знаешь, почему Тарья ушла? Потому что ей надоела твоя вечно опухшая физиономия и пафосные речи в каждом интервью. Ей, как и любой бабе, хотелось заботы и поддержки. А ты только дифирамбы пел, а после спал с первой-попавшейся девкой!       — Да если бы не я!       — То что? — перебил меня Марко, — Уж поверь, не загнулись бы. Тарья бы вокал преподавала или в Савонлиннской опере выступала, у меня Тарот, у ребят свои проекты. А вот что было с тобой, господин, несостоявшийся океанолог? Уехал бы работать меховой игрушкой в Диснейленд?       — А вот и уехал бы, и нашел бы себе друзей получше, чем некоторые! Ты собрался обвинить меня во всех смертных грехах? А, может быть, тебе напомнить, кто мне на уши-то присел, чтобы мы гнали Тарью к чертовой матери?       — Заткнись, Холопайнен!       — А совесть-то заела. Что, сильно лучше нам живется без нее? Легче тебе самому стало дышать? Да ни хрена подобного, я же вижу, как ты не можешь сейчас меня слушать.       — Да, заела, да, я каждый чертов день вспоминаю и Тарью, и ситуацию с ней, но ты можешь хоть на секунду признать, что вообще-то это ты довел ее до той кондиции, когда оставалось только констатировать смерть? Такое тебе в голову не приходило?       — И как же это, интересно, я ее до кондиции довел?       — Обычно! Соплями своими и нежеланием замечать человека!       Марко с силой затянулся, закашлялся, повертел недокуренную сигарету в руках и швырнул ее в лужу. Я сидел неподалеку и поигрывал кулаками, не решаясь почесать их кое об чью рожу — слишком интересно было услышать, чем же кончится наш диалог.       — Да, может быть я и присел тебе на уши тогда. Но сделал это лишь потому, что ты на пару с этим долбаным аргентинским кобелем и без меня уже все сделали, а вместо того, чтобы расхлебывать, ходили и сопли жевали.       — А вот уж ты бы на моем месте, конечно, взял бы меч и щит и браво пошел воевать, сверкая пятками! Вот только знаешь, что — если ты так скулишь по Тарье, то до свидания, я никого не держу, собирай вещи и вали к ней, а мне здесь сцен устраивать не надо!       — Ой, уймись, Холопайнен, и смени, наконец, пластинку!       — Сменю… я сейчас очень даже сменю.       И я, совершенно не контролируя себя, скинул куртку, закатал рукава рубашки, а затем, уже совсем подойдя вплотную к Хиетале и целясь кулаком ему прямо в нос, услышал, как отворилась входная дверь — и под козырьком, брезгливо подбирая с промокшей земли мою куртку, встала Анетт. Она несколько минут постояла под козырьком, сворачивая несчастную куртку в валик, и скрылась в комнате. Марко посмотрел на меня в упор и укоризненно покачал головой. Конечно, кровный друг был прав в том, что я кретин: переспать с женщиной, пусть случайно, пусть по пьяни, а на утро ныть о том, как скучаешь по своей бывшей, кто я после этого?       — Вот, Анетт зачем-то обидел, — в подтверждение моим мыслям проворчал Хиетала, — А ей и без тебя тяжело. Развод, разлука с сыном. Это нас, мужиков, дети мало интересуют, и то до поры. Я, знаешь ли, смысл жизни обрел, как мои пацаны подросли.       — Я помочь хотел, — зачем-то признался я.       — Помог, ничего не скажешь, — хмыкнул Марко.       — Пойми ты, мы были пьяны!       — Я-то понимаю, а она поймет? Ей и так по нашей вине от всех досталось!       — И что теперь делать?       — Для начала, Холопайнен, сходи-ка в холодный душ. И поешь что-то, кроме сигарет.       — А потом?       — А потом позвони Эво, он мужик башковитый, в документах понимает, и нас не раз из дерьма вытаскивал, спроси у него, как можно помочь Анетт.       — А дальше? — не унимался я. Марко серьезно посмотрел на меня.       — Холопайнен, ты точно кретин. Позвони Йоханне, дурья твоя башка!       — А ты?..       — А я тебе не мамка постоянно за тебя твою дурь расхлебывать, — припечатал Хиетала, подергивая плечами и собирая промокшие волосы в хвост, — твоя жизнь и твои бабы, ты сам должен решить, чего и кого ты хочешь от своей жизни, только на меня ответственность не складывай. Я так… болтаю всякую херню, чтобы ты в подобное говно не вляпался.       Я поковырял ботинком по бетону, осмысливая услышанное. Марко, как бы красиво ни раздавал советы по отношениям, на самом-то деле был глубоко несчастен и поэтому выглядел нелепо — как сапожник в дырявых сапогах — и все же был до противного прав. Сколько я себя помню, меня всегда мотало из стороны в сторону: как я не мог определиться между биологией и музыкой, так же кидался от одной женщины к другой, и сейчас, когда призраки прошлого в полный рост встали перед глазами, я осознал: тоска по Тарье была лишь оправданием, нарочно высосанным из пальца, но далеко не причиной. Был ли я так свят и верен в те дни, когда она еще не знала никакого Марсело? Так ли был уверен в своих охрененно больших чувствах, чтобы говорить сейчас о какой-то тоске? Я слишком запутался в собственноручно сплетенной паутине вопросов, пытаясь разобраться в хитросплетениях нитей, а ответ тем временем был прост и лежал на поверхности: я скучал вовсе не по Тарье. Я скучал по тем временем, когда группа не была в таком кризисе. И в конце концов… после этой ночи с Анетт, я думал вовсе не о Турунен. Все это время я сгорал со стыда перед Йоханной — и, возможно, все это было дано мне для того, чтобы я наконец-то осознал, как же успел к ней привязаться. Я усмехнулся, поражаясь простоте своей догадки, и посмотрел на Хиеталу. Сидел себе на скамейке, даже не курил, пялился куда-то там вдаль. Время от времени кидал взгляд на обручальное кольцо и нервно теребил его пальцами. Я чертыхнулся про себя, вспомнив, как завидовал там, в аэропорту, ему и Мерви, и мне стало невероятно стыдно. Все же мы с Йоханной, в отличие от них, не были друг другу чужими людьми. Далеко нет…       — А знаешь, почему я набил тебе морду? — сорвалось у меня с языка. Марко обернулся и вопросительно уставился, — а потому что мы слишком похожи. Порой я считаю тебя гребаным телепатом.       — Признателен, но полегче на поворотах. Я тогда разорался, потому что Тарью можно было и не просрать. Тогда бы и мы сейчас не перебивались здесь вот…       Он вздохнул и наконец отцепился от задерганного за эту ночь кольца.       — Вали уже спать, Холопайнен. Я рад, что у тебя наконец-то мозги зашевелились.       Я протянул Марко руку, тот не глядя пожал.       — Спасибо, что ли.       — Обращайтесь, но в следующий раз, все же, полегче на поворотах. Конец. 27.01.2018