Ползи змейкой!

      Пусть теперь вопль Шукаку был ожидаем, это нисколько не сделало его менее громким. Я позволила шуму ошеломить себя на два или три глухих удара сердца, прежде чем вернуть втянутую шею в нормальное, без двух подбородков, положение. Расстояние между точкой моего прикованного просиживания и беснованием биджуу было достаточно далёким, чтобы не закрывать уши руками и вместо этого спрятать в них всё лицо. Клянусь, отныне и навсегда, песчаные бури — мой самый злейший враг после Акацуки. Прости великодушно, разукрашенный мордасик, тебя потеснили силы природы. Так, дорогая, давай: все слёзы на военные действия! Приготовить шлюзы к оттеснению песчаного врага с роговицы! Я раздвинула пальцы. И какова была сила моего облегчения, когда я поняла, что Гаара по-прежнему оставался там. Душенька моя, живчик ненаглядный, сидит! Ты ж моё красное золотце, не сдуло! Колени поджаты, взгляд рассеянный, смотрит на скрытый ветром горизонт… Облегчение как слизало. Рано расслаблять попные половинки, говорит жестокая реальность. Да, моя незаменимая спутница жизни, спасибо, что напомнила. Всё натренированное, но отчего-то, сколь ни старайся, совсем не набирающее олимпийскую мышечную массу мальчишеское тело дёрнулось, уже когда по пустыне пролетал первый слог имени: — Гаара! — я даже не стала тратить силы на отплёвывание песчинок, чтобы поспешно задать единственный крайне важный вопрос: — Просто скажи мне, подай знак или моргни: как ты себя чувствуешь? Отлично? Хорошо? Плохо? При смерти? Радость вкупе с юмором поумерили пыл, сменяясь на не к добру тихую тревогу, когда полуразумный взгляд промахнулся мимо источника голоса и намекнул на жизнь лишь подозрительным прищуром. Я попыталась снова: — Тебе, наверное, следует знать, что, если ты скажешь последнее, моя паника не остановится на зачитывании личного сборника кулинарной брани. Он шарил глазами по тому месту, откуда исходил голос, но неизменно скользил мимо. Не видит. Не видит — и крот с ним, но слышать-то должен! Это чтоб Гаара, да мой голос не узнал? Ага, а я — шпион защитников прав пиццы с ананасом. Давай, красновласик, успокой тётю и скажи, что ты в порядке, ну? Тётя ждёт. Он сжал губы в тонкую линию и отвернулся. Тётя конкретно ошарашена. — Гаара? — были б свободны руки, я бы всеми допустимыми к приличию жестами махала перед его лицом. Но оставалось только до предела вытянуться, похрустывая отлынивающими от тренировок косточками и натягивая цепи. — Ты ведь слышишь меня, так? Давай не будем пугать моё нежное старческое сердце. — Я не знаю, кто или что ты и зачем ты здесь, но у меня ещё осталась власть над этим местом, чтобы убить тебя за подражание её голосу. Уходи, — он произнёс это смиренно, при том умудряясь серьёзно сдвигать брови, когда продолжил: — Если ответ на вопрос ускорит твой уход… Никак. Я не при смерти. — Он равнодушно отвернулся. — Я во всех физических отношениях ничего не чувствую. Это сейчас… что? Часть про «убить» обогнула мой слух, посчитав шоковым бредом. — Ками-сама, почему ты ничего не чувствуешь? Ты всё равно что сказал мне, что при смерти! В подсознании вот мы вам наколдуем и песок, и ветер, и детей, и цепи, и гигантского енотовидного мракобеса — пожалуйста! А ирьёнина что, ни-ни? Они в каком-то магическом дефиците? Я требую менеджера! С каждой прошедшей секундой после моего восклицания ветер неуверенно опускал песок на барханы, пока не стало возможно дышать, не прикрывая рта. Я не выпускала сбитого с толку Гаару из поля зрения, звеня цепями в стремлении подобраться ближе, но оковы быстро натянулись. Сдавшись, я там и села, позволяя рукам оттягиваться за спину. — Так как эти штуки не дают мне обнять тебя, тебе придётся подключить к представлению всю свою зрелую фантазию. — Хосу? — медленный тон сквозил шаткостью предположения, но в то же время желанием оказаться правым. — Её не может быть здесь. Она в деревне. — Ещё бы её там не было, кто, интересно, её там оставил? — заворчала я. Пряник снял шляпу, на сцену вышел плохой коп. — Ладно, у меня есть план «Б». Слушай внимательно, такое не повторяют. — Я набрала побольше воздуха, и… — Когда тебе было тринадцать, ты взял меня с собой в ва… Гаара резко повернул весь корпус в мою сторону, опрокидывая ноги в песок, и возмущённо прервал: — Нет. Зуб даю, словом можно было резать тантал. — Да! — настояла гордо. — А в четырнадцать ты… — Хосу! — воскликнул Сабаку-но не то с предупреждением, не то с прозрением, не то вовсе с беспокойством. По-моему, на каждую букву он втемяшил по эмоции. — Ну вот, я — это я, славно! Ура мне, — я погремела цепями вместо хлопка в ладоши, нередко воспроизводимого Мацури. — Ты уже представляешь, как я, которая, вот уж не подумала бы, оказалась мной, сжимает тебя в пламенных объятиях? Гаара уставился в пространство. Секунды безмолвия спустя я заставила сгинуть рвущийся наружу смех втуне лёгких, а теперь с гордостью могла вам сообщить, что это обычно бледнощёкое лицо, к вящему умилению, способно менять оттенки даже в собственном воображении. Прелестно, блестяще, вызывайте суновское СМИ: у них есть тема для первой полосы недельного журнала! Только, дражайший мозг, вопрос. Может ли это взрывное открытие как-то помочь нам со спасением Казекаге? Ох, нет? Возмутительная новость. — Хосу, как ты… — он оборвал себя, когда Шукаку завыл с новой силой, однако не дёрнулся ни мускулом. Только опустил плечи и, перестав скрывать усталость, договорил: — Как ты попала сюда? Рот было открылся, чтобы дать честный ответ, как я в непонятках моргнула и обвела округу взглядом. Вой стал странным. Бушующая глыба, до того своим хвостом поднимающая клубы песка где-то очень далеко, стала походить на мираж, расплываясь, а затем так же резко, как задутая свеча, потухла. Клубы осели, вой, подобно заевшей пластинке, застыл на высокой ноте, но не прекращался. Гаара, будто ничего не замечая, позвал меня, всё ещё держащую рот открытым. Без паники, Хосу. Он ничего не видел — ты ничего не видела. Никто ничего не видел. — Это второстепенно, дорогой мой. Мне нужно знать, что ты сосредоточил свой прекрасный ум на воображаемых объятиях. Ветер заглушил тихий вдох-выдох, подозрительно похожий на стон, но не кривое приподнимание уголков губ и мычание, переводимое как, мол, да, ты добилась своего каприза, но для признания этого вслух моя казекагевская выучка ещё не настолько низко пала. Только после этого удовлетворительного ответа я с большей охотой пошла на таран. Не мне винить его за то, что оставил нерадивую бабу позади, ни слова перед отъездом не сказав, так что эту лазейку для шантажа я отложила на лучшие времена, когда ничья жизнь не будет грозиться упорхнуть в ничто. Но я не могла не воспользоваться своим положением женщины в горе и не скорбеть, с трудом давя высокопарный мат, о том, как бы мне хотелось устроить массовое восстание стран против фриков в чёрно-красных халатах, накормить злодеев неудачными кулинарными изысками Темари, заставить отсидеть несколько суток в арктической проруби, отхлестать щёки деревянной лопаткой, провести спа-день у суновских ядоваров… На обещании постирать их бельё в бетономешалке Гаара прервал жестокое словоизлияние вопросом, удалось ли добраться до деревни тем, кому он приказал отступать. Я ограничилась кратким рапортом о повысившейся вредности Канкуро, когда его насильно приковали к кровати, возросшей до небес нудности Баки, нечеловеческом настрое Темари отправить тессеном всех врагов в безвозвратный полёт и титанических стараниях Мацури. Услышав о своей ученице, Гаара заколебался: кому как не ему знать, что девушка максимально старается тогда, когда максимально волнуется? Сквозь вину он признал, что не знает, что случилось с Саджином и теми немногими джоунинами, которые остались сражаться рядом с ним. А я, затолкав волнение поглубже, тоном «дуракам надо верить» перешла на байки о социально неловком Кийоши, на время снимая с бледного лица выражение лидерской ответственности. Главной моей задачей было заговаривать красновласику зубы, удерживать пусть не в реальности, но просто здесь, чтобы у него и задней мысли не возникло взять и исчезнуть. А исчезнуть в собственной голове значит исчезнуть отовсюду. Вообще. Шукаку рвал и вопил не просто так, его, на минуточку, извлекали, выкорчёвывали, как дряхлый пень, из тела джинчуурики, которые, едрить-колотить, не живут после данного процесса. А сейчас биджуу нет. Нигде. Но Гаара думает обратное, и хорошо, что так. Надо сказать, с отвлечением моя говорливость справлялась на пять языкастых звёзд, пока нас не прервал чей-то окрик вдалеке. Молодой голос, который Гаара узнал сразу, рывком привлёк его внимание. От горизонта, давно переставшего пылить, стремительно приближалась оранжево-чёрная фигура, махая рукой и горланя одно: «Вставай, даттебайо!» Несколько мгновений губы, неведомо как утомившиеся в по сути не существующем месте, отказывались что-то выдавливать, пока Гаара не глянул на моё пространство, привставая. — Это… — Знаю-знаю, за тобой пришли, время яслям прикрывать лавочку, — заметив то движение, которое предвещало нотации, я пфыкнула: — За Канкуро следить, деревню не громить, сладкого не переедать, документы чернилами не ляпать. Наказы заботливого начальства приняты и обработаны, начальник, доброго пути. У него определённо было лицо, говорящее, что он хотел сказать нечто абсолютно другое, но, слыша мой оптимизм, он счёл это ненужным. — Не ищи неприятностей без семьи поблизости. Улыбнувшись краем рта, он поднялся и, пройдя несколько шагов, растворился на песчинки рядом с другой фигурой примерно его роста, исчезнувшей вслед за ним. Судя по тому, что я толком не смогла её разглядеть, её появление — очередная махинация подсознания, возможно, воссоздание образа обладателя голоса, зовущего извне. Не столь важно, если Гаара в безопасности. Живой. Далеко от Акацуки. Испеку торт всем, кто посодействовал умертвлению этих дурных. Я наконец ослабила натяжение цепи, упала на песок и сдула с носа чёлку. — Шукаку-у-у? — голос надломился от громкости, а спина прогнулась от натуги в лежачем положении. — Переросток, не хочешь перейти на одну языковую волну? У меня лёгких не хватит столько выть. Я прикусила щеку, так и не дождавшись хотя бы паузы в окружающем шуме. Боль биджуу от последних секунд нахождения здесь стояла на повторе. Самого Однохвостого не было давно, и что-то я не видела, чтобы Гаара хотя бы странным вдохом намекнул, что заметил это. Чертовщина, да, но чур меня, если со всей этой ахинеей, творящейся с моим разумом из раза в раз, я не наработала достаточно фантазии, чтобы правдоподобно объяснить… это, например. Вероятно, от зверя, теперь запечатанного в гигантскую статую, здесь остался лишь отголосок, за который, осознанно или нет, уцепился этот мир, чтобы иллюзорно сохранить себя таким, каким он пробыл всё своё существование. До тех пор, пока не замолчало и эхо, я лежала на песке. А потом вдруг стало тихо и, почти не давая времени на осознание, с какого-то невероятно неожиданного подвыверта мокро. Резко вдыхая ртом, я выпала из жаркого воздуха в холодную реальность, перевернулась на бок и истово пофыркала носом, в который затекла вода. Шикамару поставил стакан рядом с графином и лениво всунул руку в карман, наблюдая, как я машинально вытираю предплечьем лицо. И застываю. В самой библиотеке Ада не нашлось бы таких слов, которые подошли бы под арию моего душевного крика. — Тушь потекла? — отупело спросила. Но, похоже, не это должно было быть моим первым вопросом, так как Нара поднял бровь. — Тушь. Моё лицо похоже на коврик, по которому потоптался садовод? — Ты не красилась, — пожал он плечами. — Нет? — палец мазнул по нижнему веку. Развод — чистая влага. — Мать моя природа, кто с меня всё стёр? Я ж без косметики на человека-то не похож… а! Ай, — я потёрла голову — которая являла собой кандидата на звание самого нелепого гнезда — и приняла какую-то папку из рук Шикамару. — Это мой билет в сауну? — Это одна из тех вещей, которую ты закинешь в свой багаж, — флегматично сказал парень, щёлкая по… медкарте, как говорили кандзи. — Может, Цунаде-сама способна что-нибудь сделать с твоими мутациями. Лучший ирьёнин на всю страну и всё прочее. Возьми и не теряй до Конохи. Погоди, умник, а с какой радости мне… Стоямба. Тут да я действительно включила мозг и вытрясла воображаемый песок из ушей. Итак, я очнулась. Деревня не разрушена, госпиталь стоит, Шикамару ленив, а у меня вопрос. — Где Гаара? Шикамару даже не успел закончить объяснять, почему спасённый Казекаге именно там, как я пулей вылетела из палаты и понеслась собирать вещи.

***

      Баки с видом отца разгильдяйки забрал документ, по ошибке доверенный мне. Я выронила его при первой же возможности и даже не сочла нужным данное заметить, так как вливала всё сосредоточение в ходьбу. Народу с нами двинулось мало, но достаточно, чтобы отбиться от кучки нукенинов, подвернувшихся по пути, и по очереди, не повторяясь, подгонять мой медлительный и изнывающий зад, никоим образом даже в самых смелых фантазиях не способный на трёхдневный забег. Однако все пинатели рассыпались как по щелчку пальцев, стоило нам пересечь большие деревянные ворота со знаком Листа над ними. Усы́палась и моя персона, бочком просочившись мимо внимания Баки, занятого раздачей указаний немногим ответственным воякам. Наверняка ведь сначала повёл бы отдавать честь Хокаге, заводить вежливые разговоры о моей не такой уж проблемной сейчас проблеме, а оно надо? Нет. Нужен Гаара. В деревне проходило празднование. Дома обвесили гирляндами и фонариками, торговые ряды переполнились лавочками и толпами пьяных с наличием как шиноби в форме, так и гражданских. Втиснулись в общее веселье также несколько суновцев, которым заданий не досталось, и воссоединившиеся Темари с Шикамару в компании двух людей, подозрительно похожих на членов клана Нара. Я успела отвести потерявшегося ребёнка к матери, увидеть четыре драки, сделать ставки и проиграть кошелёк — буквально, гаманок скрылся в жилете какого-то бровастого подростка, — прежде чем смогла застать этих двоих без женатой пары рядом, смущающей одним своим присутствием. Не меня, конечно, а Темари. Узнай она, что кто-то, кроме её парня, видел, как её щёки розовеют, уверена, этого несчастного не нашли бы даже лучшие сыщики, объявив умершим при самых загадочных обстоятельствах. Темари сжала меня в объятиях, предупредила, что разъярённый Баки с Канкуро на прицепе спрашивали меня, не сдерживая силы хлопнула меня по спине, агонически щёлкнувшей, перебралась под ручку к Шикамару да пожелала свиданки вместо визита к главной шишке селения. Жертва женского хотения застонала. Ах, эта прекрасная юная пора… наделяет желанием от радости ломать людям спины и волочь партнёра на свидания. Я с большим удовольствием оставила их, когда девушка наконец поделилась, где расположился её брат. — Эй! — окликнул Шикамару из волн людей. — А к Хокаге? — У молодых меньше терпения! Подождёт! Нужный двухэтажный дом, выполненный в старом стиле, нашёлся через улицу (спасибо мимоходцам, которые поняли, куда лежит путь перевозбуждённой незнакомки), а вот калитка в окружающей его ограде — нет. Я вообще её не нашла, так как находилась на другой стороне улицы, а толпы празднующих людей непрозрачно намекали: отойдёшь — назад не воротишься, и не отыщут тебя ни во веки веков. Поэтому я бессовестно перелезла относительно невысокий забор и в процессе случайно отломала одну доску. Последний прихваченный в подсумок кунай оказался лишним — ради собственной самооценки мне придётся согласиться с этим доводом. Внутрь гостевого дома проникла уже по-человечески, через дверь, и тут же заулюлюкала вокруг перемотанного Саджина, читающего в гостиной. Или делающего вид читающего: свиток был перевёрнут. Чуунин зашипел, когда я порвалась его обнять, пихнул меня гипсом в бок и красноречиво указал на лестницу, за подсказку затребовав потом приготовить ему кофе. Я вихрем протопала все ступеньки, ногой расхлебенила приоткрытую дверь спальни и налетела на помятого, изнурённого, но при том, к моей безграничной радости, абсолютно живого джинчуурики. Руки, как в старые добрые, обвились вокруг покрепчавшей шеи, не задевая синяков и редких ссадин, которые выглядели на нём почти сюрреалистично, и звонкий чмок запечатлелся на его молочной щеке смазанным следом блеска для губ. Гаара обнял в ответ, только когда я клятвенно заверила, что и не помыслю обращать внимание на его теплеющее лицо. — Настоящие прикосновения приятнее, — обронил он. — Ну-ну, то была вынужденная мера! Кто ж виноват, что ты меня не видел? Гаара фыркнул, едва качая головой, и опустил подбородок мне на плечо, не возражая против порчи причёски вандальным потрёпыванием.

***

      Ни на какие обследования оставаться я категорически не пожелала, если только Гаара не сделает того же, что, как все знали, было неосуществимо. Скрытым деревням нужны их тени, как-никак. Баки в глубоком поклоне отдал Цунаде мою тоненькую медицинскую карту и зарядил мне подзатыльник за отягощение жизней окружающих дополнительной вознёй. Гаара прощался с загорелым блондином, Темари — скромно с родителями Шикамару и грозно с ним самим. А мы с Саджином переглядывались, непривычные к официальной шинобивской чуши, пока остальные наконец не наговорились вдоволь. На обратном пути каждую часть дня обязательно находился нос, желающий знать, зачем это мне кусок заборной доски, но я играла леди Загадку, корчила рожи и страшно шевелила пальцами, говоря, что тайна раскроется, когда делегация доберётся до пустыни. Гаара, который первым узнал о моих планах, только неслышно вздыхал каждый раз, пока мы не настигли цели. Тогда он, уже не таясь, вздохнул полной грудью. Группа остановилась, зайдя достаточно далеко в пески, и кольцом облепила периметр, собираясь насладиться представлением. Итак. Подошвы с помощью чакры прилипли к доске, хвост затянулся потуже. Большой палец вверх, рот на замок, моргала сощурить. Не хватало только боевой раскраски, но я поберегла своё лицо от сомнительного мазания кактусовым соком. Глянула на Гаару, он кивнул. Опора под ногами зашуршала. Снег, песок — какая разница? Вперёд и с шлягером! — Айда, милок, — дала я отмашку, — наяривай! Саджин положил руку мне на спину, разбежался и толкнул, а я, ловя улыбающимся ртом ветер, и поехала. Через секунду Гаара поднимет гору песка, ведя мой спуск, а я, как в старые добрые, размахну для равновесия руками, согну ноги и спружинюсь, с восторгом следя за пролетающим окружением. Через две махнёт тессеном Темари, придавая езде скорости, а я весело завизжу и захохочу, игнорируя залетевшие в рот пшеничные пряди. Сразу после крикнет о моём детском дурачестве и противнейшем визге Канкуро, а я в отместку проедусь крутым зигзагом, хлопая себя по заднице. Гаара собьётся с концентрации, а я, потеряв волну, полечу смеющимся кубарем зубами в песок и буду отплёвываться, пока красновласик, едва пунцовый, не спросит рядом, цела ли я. Я закиваю, смаргивая слезинки безудержного счастья, и попрошу повторить. Но всё это будет лишь после лучших первых секунд блестящего сноубордистского спуска с аномально высокой песчаной горы, содеянной лучшим блестящим Казекаге, а пока я тянула рот в улыбке и ловила ветер лицом, предвкушая спуск, и лишь на мгновение, занимающее меньше секунды, вспоминала, как когда-то невозможно давно некая неумная Вера хрустела подошвами по снегу, забираясь на самую высокую гору лыжного курорта, и думала, с каким восторгом будет спустя годы вспоминать свой подвиг. Но увы, дорогая неумная Вера, я могу гарантировать, что этот спуск затмит все твои прочие. Гаара поднял гору песка, а я, как в далёкие и забытые времена, размахнула руками и стремительно покатилась вниз.

***

      Казекаге как раз принимал в своём кабинете посетителя, когда неуловимая для глаза обывателей тень возникла и исчезла за его спиной, оставив на столе белый конверт без подписи. Вероятно, что-то срочное. Он извинился перед гостем, вскрыл бумагу, прочёл послание, затем нахмурился и прочёл ещё раз. Записка была отложена, а следом медленно извлечена фотография, на упаковке которой красовался неряшливый, больше походящий на детский, но сладко знакомый почерк, передающий: «Заметь, не я начала эту войну. Ты и твоя залаченная рассада маков сделали первый ход. Можешь кричать от ужаса». Конечно, это от неё. Хосу вырвалась в отпуск и впервые за четыре года с момента знакомства навестила Обунаву и Окинаву. До этого она лишь в письменной форме заваливала Цучикаге прошениями воздвигнуть мемориал джинчуурики Пятихвостого, павшему в сражении с общим врагом, пока правитель Ивы, по совету от знающего коллеги, не сдался. Не существовало сомнений, что помощницу Казекаге благодаря инциденту запомнили надолго, и не всегда в положительном ключе. Но он не волновался — хорошо, не так сильно, как мог бы, — потому что был уверен, что Баки хорошо следил за её безопасностью. Не отразив мимически ни одной из мыслей выше, Гаара сдёрнул белое покрытие со снимка и обомлел. С фотографии на него сверкали довольные чёрные глаза, подчёркиваемые белозубой улыбкой. Подбородок дерзко обхватывали пальцы свободной от полароида руки, а овал лица обрамляли короткие, по плечи, пряди, которые раньше, собранные в конский хвост, достигали поясницы. Гаара любил смотреть, как они развеваются за её спиной при ходьбе, и оттого его сильнее, чем могла бы, ударила мысль, что теперь засмотреться на них, по всей вероятности, ему уже не суждено. Он, замерев на каких-то несколько мгновений, с натяжкой перевернул фото. «Выбрось весь свой лак, иначе я обкорнаюсь налысо». Ками-сама, она не серьёзно. — Господин Казекаге? Он очнулся. Губы поджались, макулатура шмякнулась на гору такой же. — Да. Положите сюда, пожалуйста. Курьер почтительно опустил бархатную коробочку на стол и с поклоном вышел. Гаара раскрыл её и, некоторое время удовлетворённо разглядывая, улыбнулся. Затем запрятал ценность в потаённые закрома рабочего стола — впрочем, не сомневаясь, что вскоре достанет её снова, — и подозвал подчинённого, чтобы тот передал Канкуро выбросить из дома весь лак. У Хосу, к сожалению, присутствовала иррациональная способность исполнять неприемлимые угрозы, и Гааре ни за что нельзя допустить, чтобы осуществилась эта.