Ползи змейкой!

      Акацуки? Как это, кунаем мне по хребту, Акацуки?! Плохо дело! Ой как плохо! Особенно плохо для… Едрёный ёж, да там же Гаара! — Куда подорвалась?! — гаркнул Баки, хватая под руку меня, уже в панике летящую к выходу. Затем, не разбрасываясь на слова, толкнул в объятия ближайшего подчинённого. — Запри её где-нибудь на замка три, в помещении без окон. Если хоть раз попытается улизнуть — выруби к демонам. Шагай! — Баки-сан! — мой взгляд, полный возмущения и готовности к переговорам, был отклонён: мужчина показательно отвернулся и начал раздавать поручения чуунинам. — Ах вот как? — Наблюдавшие сцену шиноби потупили взгляды. — Вот как?! Баки, закатив глаза, испустил стон и в лицо мне высказал двадцать с лишним пунктов, почему я не должна идти на подмогу делегации. В ответ я привела ему свой мощнейший контр-аргумент: «Там Гаара!», на что получила звучный шлепок фейспалма. Бедный чуунин, крепко держащий меня в захвате, обливался потом, Чиё и Темари автоматной очередью отпускали приказы, все копошились и готовились к срочному выходу из деревни. А мы с Баки ни в коем разе не хотели друг друга слушать, и по итогу препираний мужчина не сдержался-таки — треснул меня по голове и указал на дверь. Я упёрлась ногами в пол, прилипла к нему чакрой и чуть ли не со слезами молила, чтобы меня взяли с собой. Баки был непреклонен, но уже на грани, а у меня, после ещё одного требовательного «вали и не мешай!», сорвало тормоза окончательно. — Они убьют его, Баки-сан! Заберут! Рояль мне на голову, да уже забрали! — я ожесточённо шмыгнула носом, чтобы сопли не потекли в рот, вернула лицу проникновенную суровость и продолжила вдвое громче: — Ками всемогущие! Эти дрянные красавеллы с накрашенными ногтями и сраными бубенчиками на соломенных шапках уже отняли жизнь у Хана! — я почти задыхалась от вставшего в горле кома. — Да, Баки, знаешь, где он сейчас? Он мёртв! На последнем слове голос сорвался. Джоунин сощурился, сочувственно поджал губы, но ничего не ответил. — Что, сказать нечего? Правильно, в задницу свои соболезнования засунь! Никак, никоим образом, ни за какой мешок шекелей нельзя допустить, чтобы они забрали ещё и Гаару! Красновласика! Казекаге этой долбаной деревни! Я не могу дать этому случиться, не могу позволить свершиться смерти ещё одного самого близкого человека! Слышишь, Баки?! Не могу! В лепёшку расшибусь, в Лорда Дьявола превращусь, да хоть эскимосам холодильник за баснословную цену впиндюрю — что угодно сделаю, но красновласика защищу, заберу и под юбку спрячу! Там этим приспешникам Боли, надеюсь, хватит остаточных крох морали не искать! — Мы приложим все силы для его возвращения в деревню, Хосу, хватит кричать! — всё-таки не сдержавшись, джоунин повысил на меня голос. Потом, однако, заставил себя разом успокоиться. — Мы справимся сами. Ты же будешь только мешать. Сильно мешать. Я знаю, у тебя достаточно ума, чтобы понять это. Я, полная возмущения, граничащего с яростью, вдохнула поглубже и — бух. И почти осела на пол: руки чуунина не дали этого сделать окончательно. Перед глазами мельтешили чёрные мошки, всю периферию заволокло темнотой. Воздуха категорически не хватало. Да, Хосу, самое время повторить встречу со своими трижды клятыми психологическими слабостями! Я не паниковала, когда переместилась в другой мир; не паниковала, когда однажды, дважды и трижды чуть не померла; и, наконец, я не паниковала, когда опять оказалась у Орочимару. Но я имею право приоткрыть ящичек женской натуры, когда дело касается угрозы жизни близких, так что, Баки, хватит строить гримасу, ты меня бесишь, изувер, противец женских слёз! Чтоб у тебя яйца отсохли, чтоб сюрикен в жопу впился, чтоб тебе бухло никто не продал! Если Гаара умрёт, я тебя самолично… самолично… Ох, ёксель сервела-ат, как же неудобно быть женщиной! Я старалась всхлипывать как можно суровее, чтобы сохранить хоть каплю достоинства в своих же глазах. Где-то совсем на краю восприятия мерещилось рычание, складывающееся в чудовищно-сердитое: «Заткнись!» — всего на несколько мгновений. А дальше я видела и слышала только себя: видела серые из-за туши слёзы, градом капающие на пол; слышала заикания и всхлипы белуги, у которой получалось говорить на человеческом с перебойным успехом. Маленький кусок памяти выбился из строя и улетел, пообещав никогда не вернуться. Именно из-за этого мелкого предателя я не совсем понимала, как оказалась в тесном помещении без окон, на диване, совсем одна, с чашкой душистого чая в руках и запиской на коленях. Я хлюпнула носом и утёрла подсохшие соляные дорожки. На руках осталась тушь. «Посидишь пока здесь. Не смей пытаться сбежать. На столе чай — выпей. Это приказ. Баки», — сообщала записка. Перевернула. — «P.S.: Позже к тебе придёт психолог». Это он так уклончиво обозвал меня неуравновешенной? Каков гад! Чай пах в высшей степени аппетитно, потому дальше вдыхания аромата, от которого сладостно подкашивались ноги, выполнение приказа не пошло, и первым делом я попыталась сбежать. Если б у двери был разум и рука, она бы определённо подсунула мне средний палец и молвила: «Не для тебя моя щеколда цвела!» Ну и поделом твоей щеколде. Убедившись проверенным путём, что на той стороне стоят и блюдут чьи-то ноги, моя персона провела самый правдоподобный в жизни моноспектакль; сценка гордо именовалась «Клаустрофобия». Но ни крики о сужении стен, ни стенания о скорой смерти не подействовали на охранника. Этот чувак мне, смертник грешный, ни одного словца не кинул, ни единого звука не издал, даже ступни ни на миллиметр не сдвинул. Сейчас я эти самые ступни… Я вылила под дверь чай, и тогда-то ноги, наконец, сдвинулись, а неизвестный стал громогласно вопрошать, зачем я, прости ты его господи, нассала под дверь. Внутренне потирая руки, плаксиво посетовала на отсутствие туалета и последствия достигнутого пика страха — и вот тогда-то дверь стремительно распахнулась. Увидев меня, сидящую на корточках с полупустой чашкой, мужчина мигом дошёл, что его обкрутили вокруг сосенки. А поздно: я уже кинула чашку ему в лицо и понеслась по коридору. Глиняное изделие заехало сторожиле в глаз, сам он поскользнулся на луже. В спину мне летели обещания наточить об мои кости кунай. По пути к кабинету абсолютно никому из встреченных до меня не было дела. Все суетились, шептались, тряслись за жизни людей из делегации и за жизнь Казекаге. Уповали на отряд Суны, который должен был вот-вот выйти, и на отряд Конохи, к которой, как оказалось, уже обратились в срочном письме. Я нашла себе место на личной мини-кухне Гаары и, за неимением на полках праведника чего покрепче, принялась отмерять её шагами. Ладно, уговорили, истина прибыла в пункт назначения. Как и сказал Баки, помочь я совершенно ничем не смогу. Я — то самое слабое звено, за безопасностью которого постоянно нужно следить. Поэтому выбор между «Рвануть к Гааре сейчас же!» и «Приказ „пригреть попу на диване“ принять к исполнению!» всё-таки пал на второе. Ведь я дошла до истины, а она именно что гласила: пригреть попу. Правда, с дополнением: «А потом, пока никто не видит, рвануть к Гааре!» Я отставила стакан с водой и выпала в окно. Идея оказалась плоха — дева была не готова сигануть с пятого этажа. Дева вернулась по стенке обратно и пошла путём смертных. Пока расталкивала немногочисленных зевак, убедилась в одном: Ичиби на множественные попытки связаться не отвечал. А когда кралась мимо одной из открытых дверей, уверовала в чёрные полосы жизни. Навстречу мне выбежала Темари, отчего-то с влажными глазами, и столкновение оказалось неизбежно. Хотя бы потому, что на меня налетели специально. Девушка с дюжинной силой стиснула моё тело в объятиях и тихо зарыдала — я даже вдохнуть не успела. Ёптенах, это что за новости? Покачивались в стороне от прохода, как хилая лодочка на неспокойных водах, так мы и встали: я — вся растерянная, Темари — неровным голосом отводящая душу. За моё недолгое отсутствие выяснились подробности о нападении. Новость о том, что размалёванная морда в данный момент умирает в госпитале, подкосила ноги. О том, что Саджин остался в бою против Акацуки с учителем, — вызвала неконтролируемую дрожь. Из относительно не пострадавших знакомых вернулся только Шикамару, и то… потасканным. В ином состоянии к ирьёнинам не отправляют. К концу монолога девушки я была не далека от её состояния трясущегося комка, но исключительно внутри. Надо же кому-то с уверенным видом внушить ей изношенное «всё будет хорошо»? Обуздав слёзы, Темари безапелляционно, как и подобает высшему по чину, взяла с меня клятву присмотреть за семьёй, а после с решительным лицом отправилась готовиться. Мой же план, беря во внимание открывшиеся обстоятельства, рушился на глазах и строился заново в меру умственных способностей мыслителя. Голову просто разрывало от объёма накатившей ответственности, задачи стремились расколоть её на части — бедняжка не дала трещину только чудом, пока хозяйка выстраивала в ней порядок. В госпитале правил первозданный хаос. Всё ж таки должность помощницы высокопоставленного лица имела свою прелесть: стоило кому-то узнать мою примечательную внешность, как меня нехотя, с кучей предупреждений, сказанных менторским тоном, но пропустили. Но не в палату, а к большому окошку, за которым полным ходом шла операция. Сердце болезненно пропустило удар. Канкуро лежал на кушетке, в бреду вырываясь из хватки медбратьев и крича — могу предположить, насколько громко, лишь по вибрации стекла. Лицо кукольника было полностью оттёрто от фиолетовой краски, а оттого, не таясь, являло всю свою мёртвенную бледность. Я подобного зрелища не вынесла и минуты, отвернувшись к часам, висящим перед дверью в операционную. Короткая стрелка преодолела четверть окружности циферблата, прежде чем порядком уставшие, но удовлетворённые врачи вывезли старшего брата Казекаге в одиночную палату. Один из них мимоходом бросил мне приходить не ранее завтрашнего полудня. Насколько бы наши с измалёванным отношения ни были искромётны, с плеч явственно упала гора.

***

      Канкуро недолго помолчал, видимо, размышляя над причиной, почему по пробуждении он вынужден наблюдать пред собой девушку, восседающую на табурете с видом охранной собаки: с прямой спиной, сияющими радостью очами и лишённой интеллекта лыбой — разве что язык не высовывает. — Ты правильно сделала, что в больницу пришла, — молвил он наконец. — Только тебе немного в другую, здесь работают с физическими повреждениями. Вообще-то, колкость попала точно в десятку, и именно это сбило шутку с языка. Ого, это что, переход на новый уровень острот? Эк те на, как чудесно, оказывается, на мозги влияет нахождение на грани жизни и смерти! — Мне не нравится твой взгляд, — снова разорвал он тишину, и на этот раз я не помедлила с парированием: — А мне твоё дыхание. — Хочешь сказать, я плохо пахну? — Нет, я хочу сказать, что факт того, что ты вообще дышишь, мне не нравится. Изменения в лицах нас обоих в следующее мгновение ясно отразили мысль: шутка плохая. — Погорячилась, — скорбно пошла на попятную, — пардон. Хочешь конфетку? Не знаю, правда, можно ли тебе конфетку, но раз на стенде регистрации их разрешено свободно брать, то конфетку тебе скорее можно, чем нельзя, правильно? Будешь со вкусом сахарного кактуса или локвы? Выбирай с умом, потому что я понятия не имею, что такое локва. — Что с остальными? Фантики зашуршали между пальцев от того, как сильно те их сжали. Сама внезапность, чёрт мохнатый. Так как сама я знала лишь крохи, Канкуро получил весьма жалкий огузок информации. Он задумчиво взял зелёную конфету и проговорил: — Значит, прошли целые сутки, а ты ещё в деревне? Удивительно. Ты же ничего не собираешься делать? — он сощурился; резкий звук, с которым развернулась конфета, припугнул. Я очень по-взрослому вздёрнула подбородок и отрицательно крякнула. Канкуро, посасывая леденец, не проникся. — По случаю того, что выжил, я буду щедр: у тебя ещё одна попытка, чтобы соврать убедительнее. — Темари наказала мне сторожить ваши с Шикамару головы, пока она надирает всем там зад,— я пустила в тон всю способность к убеждению. — Так что, как видишь, моё тело склеено словами обещания с этим табуретом и будет здесь, пока Темари не вернётся с Гаарой и Саджином в обнимку. Будем считать, что показавшаяся на откровение гримаса — знак глубочайшей веры вкупе с благодарностью. Свои слова я выполняла по совести, на протяжении нескольких часов до ужина разъезжая на табурете по помещению. Канкуро после пережитой операции не был словоохотлив, однако, стоит признать, противный скрип деревянных ножек по ламинату прекрасно компенсировал разговоры. Жаль, что увлекательную поездку пришлось прервать после обещания пришурупить меня к полу, если я сейчас же не прекращу. Табуретка встала, где стояла, из груди периодически рвались вздохи, а взгляд, не найдя ничего, за что можно было бы зацепиться, замер на пространстве. — Что такого интересного ты нашла в моих ногах? — Сосредоточение на одной точке способствует увеличению шанса связаться с абонентом на том конце ментальной линии. Канкуро недолго помолчал. — Гааре давно следовало отвести тебя к психиатру. Я только сильнее насупила брови, обещая от натуги вскоре пустить звёзды из глаз, и его осенило: — Стой, ты это серьёзно сейчас? Вконец рехнулась, приписывая себе такие умения? — Побудь на минуточку прежним собой и не интересуйся жизнью плохого шланга, дав ей познать космос, спасибо. — Долбанутая, — скривился парень и замолчал в ожидании. Шукаку не отвечал уже почти двое суток — этот веский повод обеспокоиться затмил всё прочее, подначивая значение в шкале «Готова к опрометчивым поступкам» подползать к максимальному. Вот только, видимо, стоило всё же отреагировать, потому как обеспокоился уже Канкуро, сведя недовольно брови. Дескать, шланг, я тебя обозвал, жду, пока обзовёшь в ответ, а ты с невыразимой мордой глазеешь мне в ноги, что за дела? — Шланг, — непривычно проницательно начал он, — они вернутся. Не сами, так с помощью шиноби Песка и Листа, живые и в сохранности, ясно тебе? А злоёбы Акацуки получат кунаями по яйцам. От меня получить не смогли, — его кулаки с сожалением сжались, — но другие справятся лучше, ещё увидишь. Так что хватит сидеть с невыразимым лицом, бесить начинает. На этот раз я смотрела на него намного дольше, и он, заходясь пунцовыми пятнами, в конце концов взмахнул руками: — Да что?! — Разреши я одолжу твою тумбу? Пока кукольник, остолбенев, думал, как это связано с его вдохновенной речью, я целенаправленно придвинулась к мебели, прицениваясь. Затем выплюнула на ладонь конфету, отдала её парню, выдавшему эмоцию отвращения, соскользнула с табурета и организовала знакомство виска с округлым углом. — Ты ебанулась?! — взревел не своим голосом Канкуро. В ушах зазвенело, но сознание уходить не планировало. Я расслышала продолжение, значащее что-то вроде: «Мои слова не могут быть настолько ужасны, чёрт, шланг!», прежде чем то же место разгорелось болью повторно. На шель-шевель и с грехом пополам — свет выключился. И не успело сердце заполошно забиться, памятуя о родимой никтофобии, как свет не в пример быстрее включился обратно. Лицо обдало неприятным ощущением, какое бывает, только когда ветер на высокой скорости вдалбливает в кожу жёсткие крупинки. Сразу распознав его происхождение, я не спешила распахивать веки, только попыталась прикрыть их рукой. Надо сказать, неудачно: конечность как была где-то внизу, чем-то сдерживаемая, так там и осталась. Ах да, подумалось невесело. Цепи, демонический круг, песок — тьфу! — и все дела. Объяснит мне кто, почему здесь всегда так вьюжит? Будто сам шинобий боженька дал Однохвостому веник с него размером и сказал: «Коль ничем не занят — мети!» Вот и метёт, чужие души под барханами губит, домохозяйка енотовидная. К слову о енотах — где он есть? Горло опалило горячим воздухом и попавшими в него песчинками, когда я предприняла попытку закричать что есть сил: «Ау-у-у!», но быстро поняла, что взбесившаяся пустыня — не лес, и захлопнула жевалку. Теперь воздухом обожгло слизистую. Я рефлекторно закашлялась, и благодаря сотрясаниям тела в ушах, до того заложенных, что-то лопнуло; в секунду окружение перестало мило звенеть, обратившись в поистине нечеловеческий рёв. Слуховой аппарат от шока чуть не подвёл вновь. Воздух вибрировал, и, казалось, небо вот-вот отклеится от потолка, рухнув на голову, — настолько агония была громкой. От боли ревел Шукаку. Сначала Гаара с Саджином, потом Темари, затем Канкуро и Шикамару; неужто теперь сердце должно болеть ещё и за это зверьё? Видит Хагоромо, огородные камни кукольника по поводу психиатра вскоре будут недалеки от правды. Я кое-как повернула лицо в направлении ветра и приоткрыла один глаз, безбожно щурясь. Всё как и в последний визит: из недр песка торчат массивные цепи, ограничивающие движения рук, моя персона восседает по центру круга, вычерченного письменами. Осмелюсь сравнить сии ужасающие корявости с почерком курицы-врача. Стараясь не дышать, вытянула из-под себя ногу и пнула линию круга. Песок разлетелся в стороны, несколько символов бесследно смазались, а гонимый ветер вдруг смёл остальные, не оставив ни чёрточки. Обождала изменений раз, обождала два. Изменений не произошло. — Утоли моё любопытство, зачем ты вообще нужен был?! — гневно вопросила, в наказание мгновенно давясь сухим воздухом. — Кто здесь? Взгляд щурящегося глаза ошалело переместился на голос, который чудом не потонул в свисте ветра и вое биджуу. Сбоку, стоя спиной, с мёртвенно-бледным видом озирался Гаара. Не абы какой Гаара, а… Шлёп! Щёку совершенно неожиданно и в наивысшей степени невовремя обожгло пощёчиной, рывком возвращая сознание в реальность. — Дура, вставай! — хлопал по многострадальному лицу Канкуро. — Я же как лучше хотел! — Дурак, я ж почти наладила контакт! — захрипела я. — Наладила! — зашипел он едко. — С праотцами! Сумасшедшая! Если так хотела отрубиться, попросила бы любого, любого в этой больнице двинуть тебе по шее — всего делов, а ты?! Больная, да с тебя кровь ручьём! — А, — куда тише меня осенило, и после паузы я попросила: — Милый мой, ударь по шее, а? Не то преисполняясь сластью мести, не то желая поскорее прекратить мучения отсталого ума и переложить груз ответственности на врачей, кукольник вложил всё негодование в последовавший удар.