Секс без обязательств

— Это… странно. Конан сидела в кресле, сцепив руки перед собой. Она напряженно мяла пальцы, чувствуя, как в груди со стороны сердца покалывающе разрастается дыра. Пустота внутри была облаком, заполняющим физическое пространство; эта пустота давила на органы, особенно доставалось мышце, перегоняющей по телу кровь, и легким, взятым в тиски. Тоненький звук в ушах; звук, похожий на колокольчик, на скрип двери, на голос ребенка, на тихое тиканье. Конан слышала, как сзади, где-то на фоне, далеком от ее затуманенного сознания, мерно тикают часы. Тик, так, тик, так, тик… тик. Эта пустота была созвучна с тиканьем часов, как таймер на бомбе, она говорила о неизбежности, о приближении грядущего хаоса, она шептала, что каждый новых вздох обернется для Конан кошмарной болью, которую однажды она не способна будет одолеть и рухнет, проиграв, сдавшись без боя. Каждый день прожитый как во сне, как во мраке без света. Каждый день проведенный в хронической усталости, меланхолии, в бреду. Грустная констатация: Нагато, не оставляй. — У вас снова какие-то секреты от меня? — Нет. У нас появились дела. Вероятно, Нагато посвятит тебя в них позже, ведь ты важный член нашей организации, Конан. Мадара. Конан не видела его лица, но физически ощутила, как он усмехается. Должно быть, его старое, испещренное морщинами лицо не способно воспроизводить улыбку или даже ее подобие. Хотя какой же он старик? Конан не слепая, разве она не видит стройное, подтянутое тело, скрытое под плащом. Уж не так она представляет себе старость человека, коптящего мир на протяжении века. Впрочем, если Какузу, видевший Первого Хокаге, жив и боеспособен, почему не может им быть Мадара Учиха — один из великих шиноби. — Когда меня ставят в пару с кем-то другим, это не очень хорошо заканчивается, — тихо ответила Конан, пряча за маской равнодушия ужас, охвативший ее тело. Била дрожь. Пальцы мялись как пластилин, как тесто для сдобных булочек. — С Сасори, действительно, вышло плохо. Но Итачи неконфликтен, немногословен, — Мадара начал загибать пальцы, — и ты не Учиха, а значит, вряд ли он решит тебя убить. Кажется, последнее можно назвать неловкой попыткой пошутить. — Ладно, попробуем. Только Конан не знала, что пробовать. Сложившиеся обстоятельства она находила насмешкой, если не Мадары, так судьбы. Может быть, вся организация уже в курсе, что было между Итачи и Конан и тихонько подхихикивает за ее спиной. Ну не может быть такого глупого совпадения, это перебор, бред, несмешная шутка. В организации каждый терпит только своего напарника, и хоть Конан никогда не проявляла ни к кому открытой агрессии или враждебности, все понимали, что, если менять напарников, задание может закончиться плачевно. Вот Конан никого, кроме Нагато, не выдержит. А в особенности… Его. — Когда ты уходишь? — спокойно спросила она, пока в душе одна за другой рвались струны. В ушных перепонках застрял невысказанный крик, проглоченный, но рвущийся из каждой щели; прибитый на корню, плоский, но желающий выбраться, прозвучать, вырвавшись из расправленных легких, не задавленных пустотой. И картинки перед глазами — они все мельтешили, скрюченные, слабо светящиеся, но вызывающие внутри Конан бурю… нет, сонет эмоций. Чужое тепло, касающееся кожи, разогревающее, будоражащее кровь, заставляя ее то резко нагреваться, то холодеть. Чужое дыхание, громкий шепот, злость, ненависть, притяжение, слабость, раздражение, ощущение полета. Конан падала, горела, возрождалась. Возрождалась, тлела, падала — и так снова. Забыть, это надо просто забыть как дурной сон, который пьяный человек, бухающий три недели подряд, усмотрел в бреду. Эти касания, обжигающий холод, гнев, стол, саке, ночь. Забыть всё. Конан подумала: «Он уже знает? Как он отреагировал?», — а потом с раздражением одёрнула себя. Чего врать, когда Мадара только произнес имя Учихи, Конан показалось, что она сдохла. Потому что ее усталый, привычный мир вдруг дал трещину. Все, что она выкинула из головы, забыла быстрее, чем то, что ела на завтрак, вдруг оказалось не забытым, а надежно спрятанным в закромах памяти. Представить только: Хаюми Конан из привычной колеи выбило лишь одно — дурацкое, сказанное будто невпопад — предложение: «На миссию отправляешься с Учихой Итачи». Конан злилась, но пыталась это скрыть. Получалось плохо. Мадара заметил, что Конан нервничает, но списал это на ее нежелание расставаться с Нагато. Если бы не постороннее присутствие, то Конан отчетливо заскрежетала зубами от нахлынувших чувств. Но сейчас она сидела прямо, как натянутая струна лука, а ощущала, как железо, которое вот-вот перекалят и оно, став хрупким, разобьется. Конан выглядела раздраженной, пока в ее злых глазах, выражающих смертельную тоску и скуку, плясали не менее злые черти. Что-то причиняло ей боль, но Конан не смогла бы объяснить: что, — а потому сидела в кресле, грациозно перекинув ногу на ногу, сцепив руки перед собой и держа спину, как по струнке солдат. Конан злилась, и эта иррациональная злоба требовала выхода: не подчиниться, уйти, крикнуть что-то неприятное и колючее, — но Конан понимала, что не будет играть в детский сад, устраивать истерики, а без слов перетерпит, проглотит, ведь, вероятно, у Нагато были свои причины, о которых он ей не захотел рассказывать. И это тоже расстраивало Конан, да так сильно, что хотелось стянуть с себя кожу вместе с мышцами, дойдя до костей, а потом обнять себя, устроившись где-то в уголке. В глотке встал ком, подташнивало. Господи, она — дура. Ду-ра. — Как только они придут, мы с Кисаме уйдем. — Ясно. Конан напоминала черное, нереалистичное пятно, тонущее в темном интерьере дома, принадлежащего организации. Дом представлял собой пещеру в соляной скале, и спуск отсюда был прямым, почти под девяносто градусов. Этим домом мало пользовались в виду его неудобств. Конан была на одиночном задании и, завершив его раньше срока, отмокала на источниках, когда получила от Нагато указание прийти на базу, ближайшую к ней. Так она оказалась здесь — жалкая, вжатая в зеленое, набитое ватой кресло, перед которым валялся коврик, похожий на мочалку, использованную сотни раз. И обрамляет эту скупую красоту стол, съедающий большую часть пространства; полка, чудом прикрепленная к каменной стене, с фигурками глиняного происхождения, и масляные лампы, расставленные по разным углам комнаты, теплый свет которых, попадая на бледное и угрюмое лицо Конан, делал его более мрачным, худым и впалым. Быстрый стук, и дверь в дом отворилась. Уличный солнечный свет, имеющий розовато-оранжевый оттенок, забился в темное помещение, подобно испуганному зайцу, а потом исчез, рассеиваясь, когда дверь закрылась. Чернота — привычная, нужная — заполнила пространство. Первым в дом вошёл Кисаме, а за ним Учиха Итачи. Сердце ёкнуло. Конан неспешно скользнула взглядом по Итачи как нож по теплому маслу. Красивое лицо было в профиль; поза расслабленная; и потом он обернулся, поворачиваясь к Мадаре, стоящему рядом с сидящей Конан. Он не посмотрел на нее, и Конан, не желая показаться невежливой, перевела взгляд на Кисаме, который сел на стул. Конан про себя удивилась, как большое, сильное тело Хошикаги громко дышало, едва прикрытое плащом, жило, двигалось, как большой зверь и чудовищный организм. Рядом с собой он поставил самехаду, похожую на крепкого гигантского ежа, обернутого бинтом. Сейчас Кисаме был похож на древнего языческого бога, сошедшего к людям в наказание за их грехи… Конан удивилась собственным мыслям. Как она могла сравнить человека-амфибию с божеством? — Здравствуйте, — негромко сказал Итачи, адресовав дежурное приветствие всем присутствующим. — Здравствуй… те. — Кисаме, мы уходим. — Мадара оттолкнулся от стены. — Сейчас. Сейчас. Еще секунда — и они останутся вдвоем. Он, она. Он, она, он и она, он, она, он и она, он… — Может, сначала поужинаем? И она. Этот вопрос вылетел изо рта Конан раньше, чем мозг успел сформулировать мысль. Слово уже прозвучало — а мысль ещё даже не встала на ноги. Фраза повисла в воздухе плотным, чужим комком, как плохо вбитый гвоздь в сырой стене. Все обернулись на Конан. Тишина сразу стала тяжёлой, неуклюжей, не по размеру — как чужое пальто, наброшенное ей на плечи. — Вообще-то жрать, и правда, охота. Мы пару дней в пути, а у меня ни рисинки во рту. Съем всё, что есть на этой отвратной кухне. Даже если это не самая вкусная лапша в кипятке, — потягиваясь и разминая кости, сказал Кисаме, словно снимая с неё часть неловкости. Мадара задумался. В прорезях маски блеснули глаза — злые, бездонные. Он посмотрел на часы, потом — на Конан. Коротко, оценивающе. — Хорошо. Останемся ненадолго, — сухо бросил он. — Конан, надеюсь на твое гостеприимство. Конан поднялась, и пустота, цепями окольцевавшая тело, поднялась вместе с ней. Будто она тащила не себя с кресла, а целую чёрную тушу, приросшую к груди. Кухня встретила её привычным холодом камня и чужим молчанием. Узкое, тесное помещение было похоже не на комнату, а на чью-то глотку — тёмную, влажную, готовую проглотить любого, кто зайдет слишком далеко. Стол стоял там же, где и должен стоять стол, но в голове Конан он почему-то сразу превратился в эшафот. Теперь любой стол, любая плоская поверхность казалась ей местом, где можно потерять лицо, имя, гордость. Пальцы двигались механически, как будто не ей принадлежали. Металл звенел, стекло брякало, а внутри Конан стояла мертвая тишина. Иногда ей казалось, что если заглянуть в себя так же глубоко, как в этот шкаф, там тоже найдутся сломанные вещи, запихнутые подальше, чтобы не выбрасывать. Не жалко, просто трудно признать, что они больше не работают. Конан поставила воду греться и поймала себя на том, что слушает не Кисаме за стеной, а шипение газа и нарастающий гул в чайнике. Этот звук напоминал ей чужое дыхание слишком близко к уху — сначала тихий, почти неразличимый шёпот, потом всё громче, настойчивее, пока не станет невозможно не слышать. В висках заныло. В это время в гостиной лениво беседовали. Отрывки фраз все же долетали до Конан. Голос Кисаме лез в кухню, как вода в трещины: заполнял собой всё, где ещё оставалось хоть немного воздуха. Он говорил о голоде, еде, миссиях, а Конан ловила себя на том, что каждое его слово звучит, как отсчёт. Не до ужина — до того момента, когда они все поедят, разойдутся, и в маленькой кухне останутся только она и тот, чьё имя до сих пор отдаётся в груди, как удар. В прошлый раз всё тоже начиналось с голосов, с чужого смеха за стеной. А заканчивалось — тишиной, от которой заламывало суставы. Безвкусная лапша в миске напоминала мокрый картон, но Конан упрямо подносила палочки ко рту. Губы двигались по привычке, горло глотало, желудок принимал — и только тело знало, что это не еда, а плата. Плата за то, что она готовила им ужин, вместо того чтобы сбежать, спрятаться, исчезнуть. Она кормила людей, которые даже не подозревали, как сильно ей хотелось не сидеть сейчас между ними, а раствориться в камне стены за своей спиной. Кухня всё ещё ощущалась на коже — запахом газа, горячего железа, старого жира. И поверх всего этого — тонкая нота страха, которой нет в воздухе, но которую она чувствовала каждой клеткой. Ели не разговаривая, в гостиной, при свете лампы. Безвкусная еда, пышущая жаром, душно обдувала лицо Конан, и маленькие капли пота собрались около ее рта. Мадара не притронулся к еде, но сидел напротив Конан, сложив руки на груди. Казалось, он не нуждался ни в еде, ни в питье, но Конан нашла его поведению более реальную основу: все дело в маске. Вероятно, он не желал с ней возиться, приподнимать ее, чтобы лишний раз не обнажать кожу, испещренную скорее не морщинами, а ужасными шрамами. По левую руку от нее сидел Итачи, по правую — Кисаме, который ел с жадностью, проглатывая куски, нежели пережевывая их. Когда трапеза была окончена, все также безмолвно поднялись. Мусор был безжалостно смят и выкинут в пакет, и Конан надо держать в уме, что завтра его следует выкинуть. — Спасибо, Конан-сан. Кисаме улыбнулся, обнажая острый ряд зубов. Несмотря на насмешливо-шутливый тон, его глаза смотрели прямо и как будто с издевкой. Запрокинув на плечо самехаду, он протянул Конан руку. — Скоро увидимся. Надеюсь, Итачи-сан не сведет вас с ума. Он умеет быть скучным, — последнее он сказал шепотом, чуть подавшись вперед. Конан обдало резким запахом пота, смешанным с пылью и морской солью. Кисаме несильно сжал руку Конан и, отпуская, между делом добавил: — Итачи-сан может показаться грубым и высокомерным человеком, но это всего лишь первое впечатление. — Кисаме, — послышался недовольный голос Мадары, — я жду. — Спокойной ночи, — Кисаме кивнул ей и потом обратился к Итачи: - До встречи. Мужчины ушли. Солнце село, наступила ночь. Шорох ткани за спиной вырвал её из оцепенения. Движения Итачи были тихими, почти призрачными, но каждый шаг отзывался внутри неё, как пульс в висках. Она знала, что это просто он проходит мимо, но тело реагировало иначе — дрожь под рёбрами, вспышка жара, и мгновенное желание исчезнуть. Бессмысленно, но неодолимо. Будто само пространство напоминало: здесь всё уже случалось. И запах воздуха тот же. И лампа, и стол, и она — та же. — Раскладушки в шкафу, достань их, — негромко приказала она, не поворачиваясь к Итачи. Она в ужасе. Что говорить, кажется, она окаменела, приросла к полу как дерево к земле. Шкаф, который сложно увидеть, был вмонтирован в каменную стену. Эта неудобная махина сама была из камня; большая, глубокая, казалось, бездонная, и в нее можно было бы провалиться, будь она не шкафом для хлама, а ямой. Там хранились раскладушки, сломанные вещи, которые все складировали, не желая утруждать себя их выкидыванием; подушки, тяжелые ватные одеяла, швабра, ведро, возможно, мыши с крысами и еще бог ведает какая живность. Итачи — она чувствует спиной и, честно говоря, видит остаточным боковым зрением — шевелится, приходя в движение, подобно давно застоявшемуся механизму. Но вдруг он медлит, замирая, и Конан, слыша заминку, поворачивается, желая указать, где именно в комнате находится шкаф. И то, что она видит, удивляет ее. Нет, она знала об этом, Нагато ей говорил, но она никогда не вдумывалась в значение тех слов. Итачи находит шкаф, открывает, слышится скрип, и на него падает швабра, которую он успевает поймать за секунду до попадания в лоб. Мысль, странная, не-ее-делошная, ее не касающаяся, с грустью отозвалась в голове: «Он же почти ослеп. Как же он передвигается?» Быстрых вздох. Скрип раскладушки, пыль от взбитых подушек и одеяла. Итачи бесшумно расстилает постель. Надо бы помочь, но… Конан слышит его дыхание — тихое, ровное, как у мертвеца, хотя, конечно, мертвые не дышат и им это совсем не нужно. Если бы Конан могла бы что-то почувствовать, что-то, кроме усталости, то хотела бы чувствовать, как ее тело, такое далекое от нее, сейчас способное лишь к механическим действиям и передвижению, содрогнулось в экстазе, в фейерверке эмоций или удовольствия. Или чтобы ее тело, чуждое, холодное, бледное, костлявое, опять стало ее телом, чтобы ее душа и физическая оболочка опять сошлись в едином ритме, снова забились в унисон, были командой. Но сейчас Конан была подавлена и разбита. Он расстелил одну постель. Конан смотрела на это действие как будто из-под толщи воды. Отодвинув от стола стул, он неспешно сел. Впервые за день он посмотрел на нее. Не так, как пару часов назад: мельком, сквозь, не по-настоящему; так, как обычно смотрят на котят в окне. Итачи посмотрел осознанно, не скользя взглядом, прямо в упор. Но Конан не смогла ответить тем же. Тихо опустившись на раскладушку, она посмотрела ему за плечо. — Это постель ваша. Я не останусь ночевать здесь, — пауза. — То, что тогда случилось… Мне жаль, — осторожно продолжил он, и его голос обрел бархатную притягательность, лаская слух как мать ребенка. — Давайте забудем об этом. Он говорил спокойно, как будто извиняется за опоздание, а не за то, что не должно было произойти. Его голос скользнул по комнате и, кажется, даже не коснулся её. Но слова врезались в кожу. “Мне жаль” — простая, безликая формула, в которой не было ни боли, ни вины, ни памяти. Только звук. Конан показалось, что он просит прощения не у неё, а у самой тишины, у стены, у воздуха. Ей хотелось рассмеяться, но во рту было сухо. О чем именно он жалел, Конан не знала. «Мне очень жаль» себя, вас, птичек за окном, больных собак? Мне жаль, что тот день случился, что я проснулся утром, что увидел вас, что не сдержался, что не ушел сразу? Что он жалел, кого он жалел? Зачем он об этом сказал? Что он хотел этим сказать, но не сказал вслух? Конан не знала, что ответить и нужно ли. Ладони вспотели. Гул усиливался, тошнота подкатывала к горлу и имела привкус съеденной лапши. Мне жаль. Его слова — как кислота — разъедали ее внутренности. По-своему толкуя ее молчание, Итачи аккуратно продолжил: — Если вам есть, что мне сказать, лучше скажите сейчас или не говорите никогда. Капля. С потолка упала вода, разбившись на миллионы других капель. Свисая, она скользила по холодной поверхности камня, оставляя после себя влажный след, а потом, растрачиваясь окончательно, не выдержала, обрушившись на Конан. Если бы у терпения Конан был лимит, его можно было измерить в одной капле. Точка невозврата, кипения; апогей злости. Не обычной, не такой, как всегда, а смешанной с раздражением, с пеплом, с горечью, которую перекатываешь на языке; эта злость сотрясала горло Конан как вулкан, готовый излить лавой мир. Почему она испытывает это? Безмолвие оказалось хуже слов. Оно росло между ними, как ледяная стена, но трещины в этой стене проходили по ней, не по воздуху. Конан почувствовала, что если сейчас не скажет хоть что-то, то развалится на части. Но сказать — значит признать. Признать — значит вспомнить. А вспомнить — значит снова прожить. И она выбрала тишину, потому что только тишина не причиняла новой боли. — Я… — Горло саднили несказанные вслух слова. Они еще не обрели физическую оболочку, но уже прогремели в голове. Они казались правильными, правильнее всего, что она когда-либо делала за всю свою жизнь. — Я тоже хочу это забыть… изо всех сил. Честно говоря, я и не помнила, пока тебя сегодня не увидела. — Конан закрыла лицо руками. Ее затряс плач, которого не было. Нервы сдали. — Давай попробуем секс без любви, привязанности и обязательств. Он стоял неподвижно, но пространство вокруг колебалось. Она чувствовала его плечами, затылком, кожей под одеждой. От него веяло сухим жаром, как от стены после пожара. Конан подняла глаза: мир качнулся — то ли от усталости, то ли от того, что он был слишком близко. Один миг — и всё тело, как на изломе, само пошло вперёд. Конан пошла к нему. Касание случилось коротко, без мысли. Не нежность, не порыв — а сбой в системе. Как короткое замыкание, когда ток находит слабое место. Её губы дрожали, не от страсти — от внутреннего перегрева. Запах пыли, камня, чего-то человеческого. И всё оборвалось так же быстро, как началось. Он отступил. Не резко — будто выдернули из неё что-то важное. Тень от его движения легла на пол и исчезла, сливаясь с ее собственной. Конан осталась стоять. Ощущение, что изнутри пошел холодный дым — остаток того, что минуту назад горело. Конан с дрожью, но быстро нащупала край своего плаща, рванула его... И ткань упала. По спине шла дрожь — будто кто-то скреб изнутри ногтями. Никакого облегчения. Только опустошение, похожее на перегрев: когда пламя уже потухло, а кожа всё ещё помнит чужой жар. С потолка падает еще одна капля. Разбивается о камень — и звук похож на треск внутри груди. Конан медленно выдыхает. Кажется, даже воздух обжёгся жаром ее потухших легких. Итачи развернулся и вышел. Вместе с ним ушло спокойствие. Эта ночь будет бессонной — и следующие тоже.