Когда взойдет чёрное солнце

      Дрожь пробивает тело. Силы ускользают с каждой каплей крови, что степенно вытекает наружу. Боль и холод кусают раненую девушку. Нет, она не хотела умереть так. Не сегодня, не как подстреленная собака. Еще рано, слишком рано. — Как больно… — скулящий, хриплый и слабый голос срывается с бледных, дрожащих губ. Глаза медленно смыкаются в уличном мраке. Нельзя, скорее даже невозможно, противиться этому взывающему покою. Покою смерти. Он так мягок, нежен. Обнимает своими ледяными, призрачными руками за душу, увлекая за собой. А как иначе? Разве теперь есть смысл бороться за жизнь? Для девушки она всегда была пустой и серой. Бессмысленной.       Тогда отчего же ей так не хочется умирать? Возможно, ответом послужит страх или какая-то несбывшаяся мечта. Но никого это нынче не волнует, как и не волновало прежде. Даже тех уродов, которые нанесли такие ранения. Подло и быстро. И все ради небольшой суммы денег, что таились в кошельке. Три ножевых ранения в живот. Задета печень, желудок. Никто теперь не поможет. Кричать бесполезно, если только не хочешь, чтобы они вернулись и добили тебя. — Тебе больно, дитя? — раздался тихий голос прямо над ухом лежащей в крови жертвы. Это не напугало девушку. Словно этот отклик в тишине служил ей предсмертным успокоением, мягкой, почти родной колыбелью. — Да… — тихий, уже срывающийся и хриплый звук служил ответом. Она постаралась повернуть голову в сторону, откуда донесся вопрос, но это оказалось слишком тяжело. Тело немело, охваченное дрожью. — Позволишь ли ты помочь тебе? — очередной вопрос. Но вновь он звучал мягко, словно родной. Неужели так звучит смерть. — я избавлю тебя от страданий, дитя. Шум улиц, что пролегали где-то вдалеке, начал стихать. Он таял по мере того, как умирающая слышала этот голос. Словно все ее оставшееся сознание внимало этому манящему порыву. — Кто ты? — стало сложнее произносить даже буквы, губы, холодные и бледные, отказывались двигаться. — Разве это так важно сейчас, Марго? — её щеки коснулись тонкие, едва осязаемые пальцы, убирающие капли крови, размазывая их по коже лишь сильнее. — в твоем распоряжении есть лишь несколько минут, перед тем как сердце остановится и ты ощутишь предсмертные судороги, удушье и еще давящую боль, — садистское наслаждение вязкой чернотой текло из последних слов, словно стараясь стереть эту жалкую иллюзию покоя. Это смерть, она не подарит покой. Заберет все, что ты любишь. Не пожалеет, не согреет. Страх вновь вернулся к холодной девушке, стоило вновь услышать этот струящийся, безэмоциональный голос: — Ты хочешь жить, дитя? — Да…умоляю,— говорить стало уже невыносимо. Умирающая уже ощущала, как ослабевает ее сердце. Нельзя медлить. — Готова ли ты заплатить цену за свою жизнь? — Да, — ей было наплевать, что должна в замен за свою трусость перед чертой смерти. Сейчас она даже не думает о последствиях своей мольбы. Как это глупо. Стоило ответу лишь прозвучать, как мрак рассеялся. Боль и холод, что так жадно кусали самую душу, отступили. Кажется, девушка смогла расслышать даже их ненавистный хрип. Она села, все еще ощущая металлический привкус и сладкий запах собственной крови. Схватилась за свою порванную, испачканную куртку. Ничего, ни единой раны на теле. Только следы крови и холодные пальцы, что сейчас недоверчиво касались кожи на животе. Рядом все также никого не было, в этом она также успела убедиться, осматриваясь, как побитая шавка. — Тише, тише, — вновь незримое прикосновение к щеке, заставляющее её с вскриком отшатнуться назад. — Кто же ты? — сбивчиво и тихо вновь спросила та. — Молчать! — голос полный ненависти и некого презрения словно оглушил. Стёр всю ту мягкость, с которой так нежно убаюкивал когда-то. Но, словно стараясь сдержаться, продолжил, — ты отплатишь мне в тот день, когда солнце станет черным. — Что это значит? — неуверенный, очередной раздражающий вопрос. Но на сей раз, ответом послужила тишина.       Ещё несколько минут девушка сидела на мокром асфальте, вглядываясь в ночной мрак. Её сознание не желало принимать то, что произошло. Сотни вопросов метались в голове, словно хотели разорвать ее. Но никто не ответит. Теперь нужно лишь принять то, что сама смерть дала второй шанс. И разумеется, плата будет выше всего, что спасённая сможет дать.

***

      Как глупы и трусливы нынче люди. Столько важности, а как надавишь на них посильнее, стиснешь жизнь в хладной руке, сразу начинают скулить и выть. Стоит только надломить эту тонкую скорлупу иллюзий о защищённости, они остаются один на один с окружающей маленький мирок чернотой. А после приползают к твоим ногам. Размазывают по лицу свои слёзы и сопли, перетирая их с грязью, умоляют. Взывают к твоему состраданию, сердцу. Которого у него нет. И ради чего? Ради своей жалкой, истощённой и грешной жизни? Почему всегда страшно умирать тем, кто не достоин даже существовать как всякая низшая тварь? Никто не ответит на эти вопросы, не станет размышлять.       Люди только и делают, что сидят в своих истлевших оболочках, сотканных из равнодушия. Они оправдывают себя, пытаются отмыть от черной и мерзкой души грязь. Прикрываются рамками, которое создало общество, сваливают на него все свои проблемы. А кто строит все эти моральные барьеры, разве общество это не люди?       Увы, но истинное положение дел осознают только безумцы. Лишенные граней обычного разума, они видят куда дальше чем любой философ или фантаст. Они способны тянуть руки к тому, до чего не дотянется даже самый святой и просветленный. К собственной тьме. Совершенной, идеальной, неповторимой. Такой чистой и невероятно увлекающей. Они услышат её голос, её желания. Это их настоящее лицо. Заветная и скрытая сущность души.       Обычные же смертные изо всех сил стараются устроить свою жизнь, практически, забывая про неё. А потом мучаются в нескончаемой агонии, жаждут избавления. А что же их ждёт на той стороне? Я.

***

      Отделение онкологии. Длинный, тусклый коридор кажется нескончаемым. Стены, неровные, пропитаны запахом лекарств. Они окрашены белой краской, холодной и даже отвращающей. Странно, что именно такой цвет выбрали для больниц. Ведь он всегда ассоциировался с чем-то светлым, легким. Внушал доверие. Не зря в сказках свет всегда побеждает тьму. Это внушение, которое мы получаем с детства, мы удерживаем до самого конца в недрах своей памяти. И все ради ложного покоя.       Вдоль обшарпанных стен стояли редкие скамьи, иногда можно было увидеть каталку с мятыми простынями. Нередко с них стекали вниз свежие капли крови. У некоторых и вовсе были погнутые перекладины. Словно бившийся некогда в агонии пациент жаждал переломить их. Обратить в пыль, лишь бы избавить себя от страданий.       За многими закрытыми дверями изредка слышались тихие разговоры. И вовсе не от того, что люди за ними не желали никого разбудить. Нет, даже не потому, что за окнами давно наступила ночь. Они все боятся. Боятся умереть, приманив своими голосами хладную старуху с косой.       Но Седой нет до них дела. Сегодня, она пришла вовсе не за ними. Незримая, словно тень, проходит мимо палат, равнодушным взглядом смотря на больных. Она глубже вдыхает в себя этот чарующий запах страха и отчаяния. Что может быть прекраснее этих двух сочетаний? Сладкая мелодия плача для неё прекраснее произведений великих классиков. Ничто не заменит эту тонкую и по своему изысканную симфонию нот. Именно в этой песне показывается та самая нить, которая многим служит надеждой.       Минувшая еще две палаты, тень проникает сквозь закрытую дверь из-за которой и идет этот чарующий отчаянием аромат. Она осматривает присутствующих. Два врача, с равнодушными лицами и холодными глазами мясников. Женщина, так похожая на высохший труп, чьи впалые глаза лишь говорят о её живости. Они красные, померкшие, затянутые пеленой слез. И девочка. Маленькая, с полным непониманием смотрит на рыдающую мать. Ее светлые глаза исполнены немым вопросом. Она еще не понимает, что скоро умрет. Врачи только что объявили диагноз. Рак, третья стадия. Распространение метастазов. Рецидив с осложнениями. Шансов нет.       Глухой и лживый шепот успокоения от одного из врачей. Женщину выводят в коридор, говоря что-то. Она видит их холодный взгляд. Такие люди, как они, привыкли видеть такое каждый день. Как умирают в муках ежечасно. Таких Смерть привыкла считать своими помощниками. Но скорее, это было насмешкой.       Сейчас, оставшись наедине, девочка поворачивается и смотрит прямиком на существо, стоящее посреди дверного проема. Многие перед гибелью могут заметить Вездесущую. Увы, малышка не осознает, кто перед ней и потому не испытывает страх. Разумеется она видит не пресловутую костлявую старуху. Ее еще светлым, не затухшим глазкам видна маленькая и улыбающаяся девочка, похожая на нее саму. Только на ней было желтое платье с пышной юбкой, в руках, вместо косы был цветок. Прекрасный и, кажется, даже волшебный. Малютку смущает только взгляд гостьи. Глаза холодные, померкшие. Они не излучают тепла или радости. Это пугает девочку и она начинает плакать.       В палату вмиг влетает мать, за ней спокойно входит одна из санитарок. Наверное ей приказали сидеть рядом, чтобы вовремя успокоить напрасной ложью. Пролетевшая сквозь Смерть женщина вцепляется в малышку крепкими объятьями, боясь отпустить. Она целует бледные щечки, стирает горячие слезы, успокаивает. Дарит ей всю свою материнскую любовь, которую способна. И сама тихо плачет, теряя надежду. Именно этого и дожидалось существо.       Когда человек возлагает все свои силы на жалкую судьбу, взывая молитвами к богу, приходит Она. Упиваясь страданиями, утопая в терпком вкусе истинной боли, тварь ждет тишину. Когда эмоции затухают в глазах, что недавно проливали слезы. Когда дрожащие руки больше не способны держаться за воздух. Когда голос пропадает в глубинах разрывающегося сердца. А душа тихо стонет, подставляя свою обнаженную плоть очередному клинку жизни.       Также и сейчас. Она не посмеет вмешаться в этот процесс. Не станет нарушать свои излюбленные принципы. Не посмеет оборвать хоть одну ноту в таком красочном акте безмолвия.       Несколько часов и наступает долгожданная тишина. Женщина, держащая на руках свое родное сокровище, поёт колыбельную. Сорванный голос вовсе не мешает ей. Глаза неотрывно следят за ребенком, за её сном. — Кто ты? — резко раздался вопрос от матери. Она увидела эту сущность, что всё также покорно стояла в дверях, подобно незваному гостю. — Убирайся! — шипит женщина. Она знает, кто перед ней. Этот ужасающий лик всегда страшил женщину. Существо обрело облик того, какой её сейчас видели. Костлявая, с голым почерневшим черепом вместо лица. Тонкие мертвые пальцы держат цепь. Тело покрыто обгнившими, черными лохмотьями. — Ты сама призвала меня к себе, своим отчаянным желаньем. — Хриплый, отвращающий голос наполнил помещение. Он струился из-за закрытых зубов, что страшным оскалом красовались на черепе. — Никто не звал тебя, убирайся, оставь мою дочь в покое! — Этот крик нёс в себе столько тягучей боли и сокрушенной надежды. Что незаметно опьянял Вечную тварь, заставлял несуществующее сердце биться быстрее. По спине существа словно прошелся ток, какой можно испытать от истинного и чистого удовольствия. — Я здесь, чтобы дать твоей дочери шанс. Но если ты желаешь моего ухода, то мне придется забрать эту малютку с собой. Разве есть разница, умрет ли она завтра или же через пятьдесят лет?       Сколько неверия в глазах этой женщины. Видно, как кожа от напряжения и непосильного ужаса становится все бледнее. Пальцы сильнее сжимают пижамку девочки. Малютка спит, не подозревая о том, что сейчас решается её судьба. Возможно в это мгновение она видит свой последний красочный сон, где нет боли, только счастье. А завтра… Завтра она уйдет навсегда за ту грань, откуда нельзя вернуться. — Шанс? — недоверчиво, с опаской, переспросила мать. Её горе медленно уходило, вновь утопая в этой отвратительной надежде. Этой слепой и чарующей вере, которая ранит куда больнее, чем сама Вездесущая. Существо кивнуло в ответ, от чего цепи на руках прозвенели своей ледяной сталью. — И какой будет расплата? — Да. Вот оно поистине материнский инстинкт. Что делает уличная кошка, когда её отпрыскам угрожает опасность? Она принимает удар на себя, отбрасывая в сторону заложенный природой страх. Также и эта женщина. Она вмиг оборвала в себе этот твердый канат ужаса и немых криков. И вот, словно готовое блюдо, преподносит себя на тарелочке. Матерей издревле сравнивали с мученицами. Её вопрос — лишь непоколебимое раздумьями согласие. — Ты отплатишь мне за свою дочь, когда леса станут багровыми.       Женщина кротко кивнула, сморгнув слезы. На месте, где только что стояла Костлявая, было пусто. Дитя сладко и мягко прижалось сильнее, ощущая, как ее макушки коснулись материнские губы.       Теперь все будет хорошо.

***

      Смерть — недра земные и купол небесный. Враг и брат в одном лице. Не счесть её ликов и воплощений. Нет единого имени, нет единого облика. Она мать и смерть, святая молитва и смрадная бездна.       То существо, которого бояться и почитают. Ненавидят и возносят порою выше любого бога. Наделяют властью, непомерной здравому уму или рисуют беззащитной и обреченной скиталицей иного мира.       Ее рисуют такой, какой желают. Одно едино для всех. Что Смерть приходит в тишине.