4 сезон «Доктора Кто»

(Лондон, Земля, 2008)

— Заходи, выпьем чаю, — предлагает Марта. Доктор в нерешительности стоит посреди улицы, каким-то образом выбрав точку ровно на полпути между ТАРДИС и домом матери Марты. Забавно: то, что синяя полицейская будка стоит здесь посреди дороги, не кажется странным. Она выглядит надёжной, будто может выдержать что угодно. Марте всегда казалось, что кирпичный дом позади неё тоже может выдержать что угодно. В год, которого не было, она не проходила здесь. Не смогла бы — даже если бы рискнула вернуться в Англию, вряд ли пришла бы сюда. Она не думает, что все эти картины, выжженные в её памяти, когда-либо исчезнут; она смотрит на Доктора, Доктор смотрит на неё и едва заметно криво улыбается. — Я не могу, — говорит он. — Мама правда хочет поблагодарить тебя как следует. — Я действительно не могу, его не стоит оставлять одного. — Ты имеешь в виду, что не доверяешь ему настолько, чтобы оставить одного. Доктор мгновение раздумывает над этим. — Да. — Что ж, я тоже, — говорит Марта. — Слушай, ты уверен, что сможешь его удержать? — Нерушимые цепи, — отвечает Доктор. — По крайней мере, пока он не успокоится хоть немного. Марта вспоминает, каким она видела Мастера в последний раз: бледным, с пустыми глазами, стиснутыми зубами. Он не сказал ни слова никому из них. Люди из ЮНИТ прибыли, чтобы доставить всех вниз; в транспортном самолёте Марта сидела рядом с Люси Саксон. Несчастная женщина была такой же бледной и с такими же пустыми глазами, как Мастер, и Марте хотелось что-нибудь сказать ей, но «мне жаль» совсем не казалось правильным, а её разум был заполнен другими мыслями — годом, которого не было. Британия без премьер-министра и Америка без президента. Что, ради всего святого, они скажут бедному Лео? Что она вообще могла сказать Доктору прямо сейчас? Всё время полёта она продолжала думать о Вики и Шоне. Вместо всех безумных событий — о Вики и Шоне, студенческом общежитии и годах, которые потеряла Вики, о своём собственном голосе, говорящем Вики — уходи, и как только она пересказала тот диалог в своей голове, то поняла, что в этом не было смысла. Дело было не в соревновании с Роуз Тайлер — Роуз Тайлер, которая всегда знала, что сказать, которая была блондинкой, которая заглянула в сердце ТАРДИС, — потому что сейчас Марта Джонс видит ужасающее горе на лице Доктора, когда он смотрит на Мастера, и думает — возможно, она могла бы понять, пусть лишь отчасти, что же это на самом деле такое — то, что она не может надеяться для него восполнить. Когда самолёт ЮНИТ приземлился, Марта обняла маму, папу и сестру очень крепко и пообещала вернуться так быстро, как только сможет, — и в первый раз за всю жизнь никто не спросил её, ни куда она уходит, ни зачем, ни когда она вернётся. Родные смотрели на неё тем же взглядом, который Марта привыкла встречать по всему миру, где бы она ни шла, и даже воспоминание об этом взгляде несколько пугает её. Вот ещё одна причина, почему она не может оставить их. Они с Доктором забросили Джека в Кардифф; он сказал пару слов о своей команде — и мог действительно иметь в виду то, что сказал, но Марта знает: это только половина истории. Будь воля Джека, он бы сворачивал Мастеру шею снова, и снова, и снова, пока у того не закончились бы регенерации. Марта не знает, что могла бы сделать, но взгляд Джека, когда он прощается, согревает её. Уходить — это правильно: у Джека есть люди, за которыми нужно присматривать, и у неё тоже есть. — Хорошо, — с улыбкой кивает Доктору Марта. Несколько осенних листьев проносятся мимо них по дороге. — А ты?.. — мягко спрашивает Доктор. — Я не могу, — отзывается Марта. — Не теперь, когда я знаю обо всём, что он сделал. Когда здесь есть люди, которые нуждаются во мне. Я просто… не могу. — Ладно, — говорит Доктор, но он улыбается. — Марта... Спасибо. На нём тот же костюм, что и в день, когда он встретил её. Хотя кеды другие. Он выбросил тогда красные, потому что один из них впитал излучение, — и Марта немного влюбилась. Он обнимает её; Марта плотно сжимает веки и проводит руками по гладкому вороту его пиджака и по спине, напрочно запечатлевая это в памяти: как крепко он держит её, запах одежды, металла и слабый аромат чая, то, как, отстранившись, чтобы улыбнуться ей ещё раз, он придерживает её руки на мгновение, и уголки его глаз немного приподнимаются. — Кто знает, — произносит она. — Может, я ещё раз спасу мир, пока ты носишься среди звёзд. — Ты можешь, — говорит он, и это звучит так, словно он искренен. — Однако, — она вытаскивает из кармана телефон, — это напоминает мне… — и бросает телефон ему; он ловко его ловит. — Просто на случай, если вселенную понадобится спасать, а ты захочешь развлечься… я собираюсь тебе позвонить. Будь на связи. Лучше бы тебе ответить. — Так и сделаю, — обещает он, и улыбка превращается в образцовую ухмылку. — Доктор… Я рада, что ты больше не один. — Она встаёт на носочки, целует его в щёку, улыбается через плечо и не говорит, что любит его. Он знает. Вернувшись домой, она обнаруживает, что Тиш и папа пытаются объяснить Лео, что случилось за этот год, почти безуспешно, а мама суетится и старается всучить каждому чай. Марта отмечает, что надо купить себе новый телефон — и, если уж на то пошло, новую квартиру; удивительно, как мало её беспокоит, что практически всё, что у неё было, пропало. Путешествия с Доктором — и год, которого не было, — сильно расширили горизонты её восприятия. Она берёт мамин телефон с кухонного стола; на экране сияет логотип «Архангел». «Первое, что я сделаю завтра с утра, — говорит себе Марта, — позвоню Джеку, чтобы убедиться, что Торчвуд избавится от тех спутников. И нужно будет начать подыскивать новую квартиру. Стоит позвонить Джулии. И Вики. Интересно, что планирует старина Моргенштерн. Я…» Она улыбается и набирает первый же номер больничной системы информации, чтобы узнать, сможет ли она найти Томаса Миллигана.

(Красный карлик X22397, M87, 1000200043)

— Итак, — произносит Мастер. — Итак, — повторяет Доктор, проверяя показания на консоли. То, что Мастер находится в консольной, теперь не представляет опасности; консоль закреплена за его биоданными и не отреагирует на Мастера, если только не будет серьёзно повреждена. — Как только мы доберёмся до первой же планеты, — говорит Мастер, — я ухожу. Ты не можешь постоянно наблюдать за мной и не будешь держать меня взаперти. — В таком случае мы не отправимся на планету, — тихо отвечает Доктор; один из экранов сообщает ему, что они приближаются к миллиардному году. Хорошее тысячелетие. — Ты не можешь держать меня здесь вечно, — шепчет Мастер. — Нет, — соглашается Доктор, — но я могу держать тебя здесь очень долго. — Он бросает короткий взгляд на Мастера, тот сверлит его ответным взглядом, элегантный в своей надменности, правая рука пристёгнута наручниками к одной из колонн ТАРДИС, левая рассеянно выстукивает ритм по бедру. Доктор долго смотрит на его постукивающие пальцы, но не предлагает Мастеру помочь избавиться от барабанного боя, не сегодня: это сострадание. Он устанавливает их на стабильную орбиту вокруг красного карлика вблизи М87. Он стирает свои запасные костюмы и запасные костюмы Мастера и забывает сказать ТАРДИС, что надо разделить белое и цветное, и поэтому все красивые кристально белые рубашки Мастера становятся бледно-серыми или бледно-голубыми. Мастер, даже если и замечает, никак это не комментирует. После того, как они проходят четверть пути вокруг красного карлика и Мастер не создаёт ровным счётом никаких проблем (и почти не говорит, за исключением нескольких вопросов относительно звезды и их координат во времени), он снимает наручники с запястья Мастера, всовывает чашку чая в его освобождённую руку и оставляет его так: это тщетный жест доверия. С тех пор он раз за разом застаёт Мастера за попытками повредить ТАРДИС любым возможным способом. Один из достопамятных случаев (примерно на полпути вокруг красного карлика): Доктор просыпается от тяжёлого техношума ужасно знакомой песни, и на один момент ослепляющей паники он снова на Вэлианте. «Пусть звучат барабаны!» — крик разносится по всей ТАРДИС, и Доктор набрасывает свой потрёпанный синий халат и ковыляет вниз по винтовой лестнице в консольную, чтобы выключить песню. Мастер подозрительно отсутствует в ходе этих процедур; когда спустя несколько часов он показывается с взъерошенными волосами и ТАРДИС предоставляет им бобы и тосты, Доктор не упоминает о случившемся: в этом достаточное наказание. — Не могу понять, о чём ты думаешь, — непринуждённо говорит Мастер позже в тот день. Он обнаружил шкаф с играми на этаже ровно над консольной комнатой; по имеющимся у Доктора сведениям, в шкафу есть игра «змейки-лесенки» из 1950-х, шахматы из тринадцатого века, джудунская колода для покера, настольная игра из 2200-х под названием «Думаешь, ты знаешь Великих Классиков? Викторина по "Гарри Поттеру"» и вещь, которую вытащил оттуда Мастер, — что-то вроде сверкающего полупрозрачного кубика Рубика из сорок второго века. Человеку, наверное, потребовалось бы несколько часов, чтобы разобраться в его хитросплетениях, но Мастер собирает и раскручивает его обратно снова и снова, каждым рассеянным поворотом пальцев, та-та-та-та, та-та-та-та. — Не можешь? — задумчиво спрашивает Доктор. Он пытается уговорить ТАРДИС включить музыку не из промежутка с 1990 по 2015, но ему это не очень-то удаётся. — Прямо сейчас я думаю, что если не смогу вернуть файлы с Шопеном в скором времени, то наша следующая остановка — Париж, 1840. — Это необходимо? — ворчит Мастер. — Франция — это скучно, Доктор. — Угу. — Доктору почти удаётся добраться до музыкальных записей ТАРДИС из 1970-х, но тут её база данных упрямо блокируется, и с каким-то чувством обречённости он позволяет ей включить Дэвида Боуи; по крайней мере, это прогоняет ту, другую песню из его головы. Он оборачивается, слова Мастера настигают его. — Что ты имеешь в виду — не можешь понять, о чём я думаю? — Я пытался… — сообщает Мастер, постукивая указательным пальцем по виску в качестве объяснения. Он снова начинает возиться с кубиком Рубика из 4129 года. — Но в твоей голове только статические помехи. Белый шум. Интересно, как долго с тобой такое? «Интересно, узнает ли он когда-нибудь», — на фоне задумчиво поёт Дэвид Боуи. Доктор мягко касается экрана, и музыка умолкает. — Я не знаю, — шепчет он. — Долго. Мастер коротко смеётся, но больше ничего не говорит, пока спустя несколько часов Доктор не находит его наверху в гардеробной в широкополой шляпе и длинном полосатом шарфе, нелепо кривляющимся перед зеркалом. — Эй! — протестует он, когда Доктор срывает шляпу с его головы. — Не смешно. — Я думаю, это изумительно смешно, — парирует Мастер, разматывая шарф и набрасывая его на ближайший манекен. — На самом деле, я думаю, вообще вся эта ситуация в целом — полная умора. В голосе Мастера слышна нота почти на грани истерики, и Доктор напрягается. — Почему ты это говоришь? Мастер безучастно смотрит на собственное отражение в зеркале. — Как долго мы будем кружить вокруг этой звезды, Доктор? — спрашивает он очень тихо. Доктор некоторое время рассматривает отражение Мастера: тёмные глаза, круглое начисто выбритое лицо, аккуратные волосы. На его галстуке тёмно-серый огуречный узор; только совершенно сумасшедший мог завязать галстук так идеально ровно. Доктор слышит собственное сердцебиение и ощущает сквозь громадную дистанцию между собой и вселенной слабую дрожь ужаса. Представления Мастера о жестокости дают ему надежду: может быть, однажды он впустит его. — Куда бы ты хотел отправиться? — спрашивает он. Мастер удивлённо отворачивается от зеркала и оценивающе смотрит на Доктора. — На Новую Землю, — улыбается он. — Не надо выглядеть таким шокированным, Доктор. — (Доктор не осознаёт, что выглядел так хоть в какой-то степени.) — Там только бесполезный белый шум, но ты всё ещё думаешь. Я склонен полагать, ты всех своих спутников-утешителей берёшь на Новую Землю? — Усмешка. — Нет, извини. Новую-Новую-Новую-Новую-Новую… — Заткнись, — прерывает его Доктор. В этом тоже сострадание: видеть короткую вспышку триумфа в глазах Мастера. Надежда подобного рода странна. — Новая Земля, — говорит он. — Никакого оружия. Любая выходка, хоть какая-нибудь, и будешь сидеть взаперти так долго, как потребуется. — Я понял, понял, — ухмыляется Мастер с долей насмешки. Доктор спускается, чтобы задать курс.

(Новая Земля, M87, 5000000028)

ТАРДИС припаркована в переулке между сверкающими небоскрёбами. Мастер идёт пружинящей походкой, Доктор касается плечом плеча Мастера, понимая, насколько это опасно, и так же хорошо понимая, что он в принципе не в состоянии не делать этого. — О-о, — изрекает Мастер, поворачиваясь к Доктору неподалёку от двадцатиэтажного торгового комплекса. Он немного надувает губы. — Пожалуйста, не могли бы мы зайти внутрь? — и добавляет, неожиданно широко раскрыв глаза, прямо-таки сияя фальшивой искренностью: — Я очень, очень хочу несколько новых рубашек. Твоя стиральная машина работает не слишком хорошо, не так ли? Доктор сжимает зубы. — Что ж, тогда идём, — говорит он, и в этом нет никакой необходимости, но он берёт Мастера за руку и ведёт его внутрь. Использует малейший повод, чтобы прикоснуться к единственному другому живому таймлорду. Хотя Доктор и представить себе не может, почему Мастер не отталкивает его. Может быть, он чувствует то же самое; иногда Доктор замечает, как Мастер смотрит на него с каким-то странным голодом. Интерактивная карта в атриуме на нижнем этаже торгового центра направляет их на двенадцатый этаж: «Одежда для человеческих и гуманоидных особей мужского пола». Доктор в глубине души имеет подозрение, что высокая мода года пять миллиардов двадцать восемь не обязательно включает в себя элегантные рубашки, подходящие для земных политиков двадцать первого века. Забавно, что из всех мест Мастер захотел отправиться сюда. Доктор предполагает, что прямо сейчас Мастер намерен оставаться так далеко от старой Земли и двадцать первого века, как только возможно. Они заходят в сияющий прозрачный лифт, и Доктор думает: «Пройдёт один год, и всё это исчезнет. Лишь год…» Но его отвлекает то, как изумлённо, оценивающе Мастер пялится на семью кошек, которые только что вошли в лифт вместе с ними. «Следи за своим поведением», — тихо ворчит Доктор, и Мастер улыбается ему так, что улыбка освещает всё его лицо, но абсолютно, ни в коем случае, не обнадёживает. Тем не менее, Мастер действительно следит за собой, как минимум в соответствии с буквой закона. Он не наносит ни малейшего ущерба семье кошек — которые выходят на восьмом этаже, «Средства связи и техника», — и также не причиняет вреда человеческой женщине и её спутнику, гуманоидному дереву, которые присоединяются к ним на шестом этаже и остаются в лифте, когда Доктор и Мастер выходят. В самом магазине он ни разу не покидает поля зрения Доктора, хотя ему и взбредает в голову запищать фальцетом и потащить Доктора в отдел с нижним бельём, упорно утверждая, что, должно быть, он делал это для всех других своих спутников — покупал им красивую одежду. Доктор не даёт себе труд замаскировать раздражение. — Просто найди рубашки, какие хочешь, — огрызается он. Мастер смеётся. — Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Йорк, — говорит он. — Я всего лишь тот, кто помогает тебе забыть прежних спутников, Доктор? — Ты попросил прийти сюда, — говорит Доктор ровным голосом. — Именно так, разве нет? — Мастер симулирует удивление. — Странно, что я это сделал. — Рубашки, — произносит Доктор, вытаскивая первую попавшуюся. Она ярко-оранжевая, с надписью огромными белыми буквами: «Я ♥ Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Нью-Йорк». Лицо Мастера искажает гримаса абсолютного отвращения, а вот Доктор очарован и откладывает её со смутным чувством сожаления. Спустя десять минут, после нескольких едких колкостей касательно вкусов Доктора в выборе одежды и короткого инцидента с балетной пачкой, Мастер приобрёл свои рубашки, хотя оказался столь же неравнодушен к бледно-зелёным и бледно-розовым, как обычно был к белым. — Стирай их по отдельности, — говорит он Доктору, пока они направляются к очереди у кассы. — Стирай свои вещи сам! — парирует Доктор, почему-то уязвлённый. Мастер некоторое время пристально смотрит на него и, уму непостижимо, хихикает. Доктор возвращает такой же пристальный взгляд, и через мгновение его ошеломляет внезапная пугающая абсурдность всей ситуации: он поддерживает зыбкую гармонию с единственным другим живым таймлордом, и вот они, в очереди у кассы в торговом центре Нью-Нью-Йорка, держат рубашки и спорят о стирке. Наступает ужасный момент, когда он практически готов закричать, а потом тоже начинает смеяться, улыбаясь, как сумасшедший, и испытывает — на даже ещё более короткий, бестолковый момент — искреннее, захлёстывающее счастье. Дружелюбный арахнид на кассе улыбается им интеллигентно, благожелательно, как-то недоумённо, пробивая покупки. Доктор уже почти достаёт психобумагу, но тут, к его изумлению, Мастер вытаскивает кредитку, которой, по всей видимости, можно оплатить до нелепого огромную сумму. — Пожалуйста, мистер Саксон, — жизнерадостно говорит арахнид, одной рукой передавая кредитку обратно Мастеру, пробивая чек другой и подталкивая сумку с одеждой в руки поражённого Доктора третьей. — Вот ваши покупки. — Но… что? — шипит Доктор. — Где ты это взял? — Спасибо, — благодарит Мастер арахнида. — Серьёзно, Доктор, между 2007 годом и концом мироздания полно времени. Ты же не думал, что я сразу отправился прямиком в политику? — Ты останавливался на Новой Земле? — требует ответа Доктор и с трудом сглатывает, толкая сумку в сторону Мастера. — Это поэтому ты хотел остановиться здесь снова? Чтобы закончить… проект? — О, успокойся, — раздражённо говорит Мастер, направляясь к лифту. Доктор следует за ним, всё ещё разъярённый, и, бросив взгляд на его лицо, Мастер вздыхает. — Ладно. Я подумал, если ты не покажешься на выборах, а мне станет скучно, можно превратить машину парадоксов обратно в нормальную ТАРДИС и побывать где-нибудь ещё. — Он пожимает плечами. — Мне нравится эта планета. Люблю кошек. Доктор не сводит глаз с прозрачных дверей лифта, наблюдая, как один чрезмерно украшенный отдел сменяется другим, столь же чрезмерно украшенным, и ничего не говорит. Конечно же, Мастер хотел, чтобы Доктор присутствовал при разрушении Земли. Вот настоящая причина, по которой он вообще может доверять Мастеру — в том, чтобы он разгуливал по этой планете свободно, а не в цепях. Что бы он ни планировал сделать, он захочет сделать это перед аудиторией, а Доктор — наилучшая аудитория, на какую он только может надеяться. Хотя странно, что он до сих пор ничего не попытался сделать, кроме того, что помахал перед лицом Доктора пурпурным кружевным бельём с кисточками. В сущности, всё, что Мастер делает даже вот сейчас, — это копается в сумке с одеждой… и он… — Что ты делаешь? — спрашивает Доктор с искренним замешательством; Мастер триумфально выныривает из сумки и держит — совсем ничего — ничего, кроме… На мгновение Доктор испытывает чистейший ужас, прежде чем Мастер проворно приклеивает кусочек пластыря Доктору на шею, а потом… — Что это было? — Доктор задаёт вопрос, но не чувствует ни паники, ни даже любопытства. Только… удовлетворённость. Довольство, проникающее повсюду, и всё хорошо, лучше, чем хорошо, настолько лучше, что его лицо изгибается в улыбке и он почти хочет рассмеяться. Мастер наблюдает за всем этим с величайшим интересом и тоже улыбается вместе с Доктором. — Лучшее, что я мог сделать, — шепчет он. — Они сейчас очень популярны. Здесь дают бесплатные образцы. Как бы то ни было, Замешательства нет в продаже, а для Сна нужно врачебное предписание. Доктор едва слышит его. Он различает слова, но они не имеют значения. Что бы он ни чувствовал сейчас, это невероятно; будто он состоит из безвредного света, кончики его пальцев прямо-таки покалывает от предвкушения. Он улыбается так широко, что от этого больно, и это прекрасно. Нет ничего неправильного, и ничто никогда больше не станет неправильным. Он понимает, что всё ещё полностью в сознании, ему хорошо известно, что Мастер только что прилепил какое-то синтезированное настроение на его шею над яремной веной и что он чувствует то, что чувствует, из-за того самого синтезированного настроения, но… Он судорожно хватает воздух ртом, стягивает с себя пластырь и рассматривает его. Он красноречиво болтается в его руке, маленький пластиковый квадрат с полумесяцем, а рядом с ним чёткими печатными буквами выведено — «Блаженство». Он вспоминает, как слова послушницы Хейм о разорении, последовавшим за Блаженством, отдавались эхом в пустом зале сената, и в первый раз это воспоминание не ранит. Он поднимает взгляд. — Скажи мне что-нибудь, — шепчет он, и выражение на лице Мастера, ждущее и голодное, не тревожит его ни капли. — Скажи мне что-нибудь ужасное, — и в глазах Мастера вспыхивает свет, и это абсолютно чудесно. — Ты всегда будешь один, — тихо говорит Мастер. — Даже если мы оба проживём ещё тысячу лет, ты всегда будешь совершенно один, и в этом только твоя вина, и ничья больше. Это всего лишь слова. — Ещё что-нибудь, — шепчет Доктор. — Пожалуйста. Давай же. Ещё. По лицу Мастера ползёт усмешка, понимание распространяется как пожар. — Просто класс, — произносит он мягко и восхищённо. — Это хорошо, не правда ли? Не заботиться. Представь, если бы ты мог продлить это навсегда. — Я не могу, — говорит Доктор. — Оно улетучится через несколько минут. — Но и это не тревожит его; будущее, в котором он не будет чувствовать то же, что сейчас, не связано с настоящим моментом. — Где мы? Последнюю фразу вызвало открытие дверей лифта; снаружи низкий бетонный потолок и широкий коридор, в двадцати футах отсюда превращающийся в перекрёсток. — Нижний уровень, — отвечает Мастер. — Лаборатории. Идём. Доктор следует за ним по коридору, и ему всё ещё не нужно от мира ничего, кроме того, что происходит прямо сейчас, он всё ещё улыбается так, что лицо немного болит. — Ты мог дать мне что-то другое, — комментирует он. — Забвение. Или… о, Скорбь. Они продают Скорбь? Для похорон и всякого такого? — Доктор! — смеясь, говорит Мастер. — Если бы я дал тебе что-то подобное, ты не заметил бы совершенно никакой разницы. Каким-то образом это просачивается. Улыбка не колеблется, но в том, как Доктор отвечает, будто совершенно не осознавая, о чём было предыдущее обсуждение, есть что-то инстинктивное: — Так зачем же ты сюда спустился? Мастер прилагает все усилия и полностью игнорирует вопрос; кажется, он считал двери, и теперь толкает одну из них в конце коридора. Внутри Доктор видит лабораторию длиной в сотни футов, полную людей и гуманоидов в лабораторных халатах и защитных очках, работающих не покладая рук. На бетонных стенах выбита эмблема синтезированных настроений, полумесяц, а на передней стороне столов есть маленькое цифровое табло, на каждом указано определённое состояние: Сон, Пробуждение, Спокойствие, Счастье, Забвение, Память. Средства для облегчения истощения, скорби, бессонницы, больной нервной системы или ослабевающего ума. Это потрясающе умно; рассудком Доктор понимает, что это обман, что это неправильно, что это приведёт к ужасающе трагическому концу, но ему всё равно. Он восторженно смеётся и следует за Мастером к последнему столу, обозначенному как «Блаженство», где Мастер разговаривает с женщиной в лабораторном халате, которая выглядит как официальное лицо. В то же мгновение он понимает, что упускает что-то жизненно важное, понимает, что не следовало оставлять Мастера одного даже на секунду, но ему всё равно, всё равно, и чувствовать именно это всегда, наверное, было бы величайшим возможным блаженством. — Хм-м, — произносит женщина в лабораторном халате, оценивающе глядя на него. — Как вы себя чувствуете, молодой человек? — Что? Я? — Доктор улыбается ей. — Я чувствую себя превосходно. Потрясающе. Просто великолепно. — Понятно, — говорит женщина и поворачивается к Мастеру. — Благодарю за совет, мистер Саксон, но, думаю, я могу увидеть результаты собственными глазами. Мы продолжим исследования. Мастер улыбается. — Как пожелаете, — негромко говорит он и поворачивается. — Отлично, Доктор, я закончил здесь. — Что ты сделал? — спрашивает Доктор, пока они выходят из лаборатории и идут обратно по пахнущему плесенью коридору. Просто чтобы поддержать беседу. На самом деле, не имеет значения, что Мастер сделал. Если бы Мастер сказал, что отравил всю последнюю партию пластырей настроения, Доктор мог бы даже засмеяться. Но Мастер говорит лишь: — Мы просто беседовали. В лифте они молчат; Доктор обнаруживает, что ему хотелось бы знать, что Мастер сказал той женщине, и ещё — почему ему вообще хочется это знать, когда это не имеет значения, а потом думает: «Но ведь имеет!». В его груди распускается раздражение, а затем злость, и жуткая тяжесть горя, и внезапный чистый ужас. Всё это время Доктор продолжает улыбаться, идеально имитируя сфабрикованное блаженство, и, когда они покидают атриум, он столь же идеально имитирует веселье и говорит: — Обратно в ТАРДИС, да? Мастер смотрит на него искоса и останавливается у фонтана, чья вода меняет цвет каждые несколько секунд в хитрой последовательности, сияя из-за неонового света позади. — Да хватит, Доктор, — говорит он со слабой улыбкой. — Тот намёк на крик в твоей голове был первым прорывом сквозь белый шум, какой я только слышал. — Тогда, — произносит Доктор низким, совсем чуть-чуть дрожащим голосом, его улыбка исчезает на глазах, — что ты сказал той женщине? — Что Блаженство нужно будет выпускать в огромнейших масштабах, чтобы соответствовать спросу потребителей, — отвечает Мастер, глядя в какую-то фиксированную в нигде точку над плечом Доктора. — Что они могли бы стать невероятно богатыми или потерять всё, и что, наверное, это не стоит риска. Она никогда раньше не задумывалась о возможности стать невероятно богатой, знаешь? Доктор с шипением вдыхает сквозь зубы. — Хочешь сказать, это ты ответственен за чуму? Мастер бросает на него испепеляющий взгляд. — Я не создаю вирусы. Я лишь использую то, что уже есть, — он улыбается. — В их разуме. — Ты не вправе, — говорит Доктор тихо и яростно. — Но, Доктор, — Мастер качает головой, как если бы был недоволен медлительностью ученика, — ты уже видел последствия. Это всегда случается. Вот в чём прелесть путешествий во времени, не так ли? Приходится наблюдать окончания событий до их начала. Джек, например. — Это не даёт тебе права! — О, а я думаю, даёт. Или ты забыл, что у тебя было право подтолкнуть королеву Викторию к созданию Торчвуда? Или право сместить с должности Харриэт Джонс в самом начале её Золотого века, потому что она использовала организацию, к созданию которой ты сам приложил руку? Говори что хочешь, Доктор. Всё, чего ты касаешься, изменяется; у тебя просто не хватает духу принять ответственность. Доктор не бьёт его, потому что есть гораздо более тонкие и эффективные способы иметь с Мастером дело, и он никогда в жизни бы никого не ударил, но всё же был очень близок к этому. — Но мы можем это остановить, — исступлённо говорит он. — Можем создать защитные механизмы, можем… Рука мягко касается его груди. — Доктор. Мы не можем. Ты знаешь, что случится, — и тихо цокает языком: — Ох, эти мерзкие парадоксы. Он смотрит Мастеру в лицо, видит, что Мастер понимает его, и его охватывает страх. Он никогда к этому не привыкнет. — Веди меня обратно в свою тюрьму, — говорит Мастер. — Я достаточно повеселился. Свяжи меня и накажи, как собирался. Доктор сжимает зубы, берёт Мастера за локоть, и его рука — как ласковые оковы, — и начинает идти. Спустя десять минут они снова в ТАРДИС; Доктор опять приковывает Мастера к колонне в консольной комнате, но это пустой, бессодержательный жест. Проверка сумки с одеждой показывает, что больше пластырей настроений в ней нет, и Доктор испытывает молчаливую благодарность. Он поднимается по лестнице и аккуратно развешивает покупки Мастера рядом со своими собственными костюмами; руки у него слегка дрожат. Он спускается обратно и молча садится рядом с Мастером. Мастер смотрит на него, а он глядит в пол, и чувствует на себе взгляд Мастера, будто это лазер, и не может подобрать слов. Ему больно — так много чувств втиснуто в его разум, что мозг регистрирует их лишь как ужасающую тянущую боль. — Почему? — наконец спрашивает он. — Это же вообще не твой стиль — уничтожать население, — он поднимает взгляд на Мастера, видит на его лице абсолютное, пугающее понимание и зло говорит: — тебе же тогда некем будет править! Чего ты пытался добиться? Мастер улыбается, протягивает руку и очень нежно касается щеки Доктора. Доктору едва удаётся не отшатнуться. — Доктор, — выдыхает Мастер, — разве ты не видишь? Если ты не позволишь мне захватывать миры, тогда единственный, над кем я могу взять верх, — это ты. Дрожа, он вскакивает на ноги. Мастер спокойно и пристально смотрит на него, в уголке его губ неприкрытый намёк на триумфальную улыбку. — Ты думал, удержать меня будет просто, Доктор? — мягко спрашивает он. — Безопасно? Приятно? Ты думал, если я буду с тобой, это исцелит твои бедные, одинокие, повреждённые сердца? Не выйдет. Моё присутствие будет сплошным страданием. Это будет нелегко, это будет испытанием, и это всегда, Доктор, будет нелёгким испытанием. — Я знаю, — шепчет Доктор. — Мне всё равно. — Лжец, — просто говорит Мастер. — Первый раунд за мной. — Это не игра! Мастер смеётся. — Это всегда игра. Доктор поворачивается, подходит к консоли, невидяще смотрит на все эти кнопки, рычаги, экраны и ручки, и ему хочется плакать. Хочется упасть на колени, взвыть сквозь слёзы, и чтобы Мастер держал его и говорил, что всё в порядке… И, раз уж на то пошло, ему хочется, чтобы Галлифрей вернулся и каждый, кого он когда-либо знал, был счастлив и в безопасности, думает он яростно и тянет ручной тормоз, не устанавливая никакого курса. Не имеет значения, куда они отправляются — ему всё равно.