Синяки

Скотт знает: он должен. Должен, ведь именно это перед смертью тихо просила мать, прижимая сына к себе и роняя скупые слезы прощанья. Тогда, на ее бледном лице он впервые узрел выражение всепоглощающей скорби и смирения, что исказили материнские черты, перекрыв их нежность и легкую суровость. Малыш Артур, что был нервно прижат к подростковой груди, ворочался и хныкал, будто бы ощущая присутствие Смерти и ее замогильное дыхание над своей маленькой головой. Слова клятвы слетели с пересохших губ Скотта ровно в тот самый миг, когда глаза умирающего покрывает бельмо и последний судорожный вздох слетает с их обескровленных уст. Он, рыжий юноша, ростом немногим более версты, с легким пушком молодой щетины на румяных щеках, должен был, в столь нежном возрасте, связать себя обязательствами, коими по обычаю обременяют отцов. Вслепую, словно брошенный котенок, он был обязан постигать тонкости не столько охоты и рыболовства, сколько основы врачевания и воспитания, что обычно возлагались на женские плечи и что в его положении были необходимы. Он проделал сложный, долгий путь повинуясь клятве, данной матери и своей совести, что неустанно связывала его с братьями. Братья. Они молоды и беспечны, они пока не видели весь ужас таящийся в людях и странных детях, что не стареют каждое лето. Их разум занимают бестолковые проблемы, они дерутся с жестокими деревенскими мальчишками и расставляют силки на них же, попросту тратя добытую с большим трудом бечёвку. Пока охота для них — лишь глупое развлечение, а крики Шотландии — родительские причитания, не достойные внимания. Но это пока. Пока тонкая полоска крови убитых ими врагов не ляжет на их белоснежные руки, он обязан защищать их. А сейчас Скотт лишь ругает и бьет младших, не зная иного метода воспитания, выпивает недорогое виски и ходит в лес, пытаясь подстрелить хоть что-то съестное. Однако, несмотря на инфантильность подростков, Скотт совершенно не беспокоился о близнецах Ирландиях, ловких и рыжих, словно дикие лисицы. Невозможно худые, высокие и крепкие, они день и ночь пропадали в местных лесах, и только пламенные факелы их шевелюр, да огромные рубахи Шотландии, мелькали сквозь кровавые стволы сосен. Два в совершенстве идентичных лица, с единым сердцем на пару тел и глупым безрассудством в бестолковых головах, являли собой прекрасных лучников: глубокие омуты их глаз были настолько зорки, что могли различить серую воробьиную тушку в высокой траве, а руки настолько тверды, чтобы не дрогнуть после долгой засады в январскую стужу. Нервы шотландца спокойны и в случае с озорным Уэльсом. И пусть характер и манеры его походили скорее на волчье отродье, чем на людское, с причинными этому глупостью и бесстрашием, разум Дилана был чист и холоден, а руки способны к тяжкому труду. Скверное настроение и резкие жесты мальчишки сопровождались дельными мыслями, пускай и наивными, но способными вразумить даже упертых ирландцев. Но младший брат Скотта, Англия, был не таким. Он был будто бы проклят, не таким как надо, другим. Его любили духи леса и не манили в свои тиски феи; он ревел от малейшего удара и боялся всего на свете; он проклинал и оскорблял всех кого видел; он болел слишком часто и много, для ребенка его лета, а еще, к нему питали странно-оправданную ненависть все вокруг. Совсем еще малыша, слабого и казалось бы наивного, Артура ненавидели все: и его семья, и деревенские жители. Всем им был ненавистен взгляд изумрудных глаз: они будто бы видели то, чего не замечали другие. Ненавистен был и его голос: тихий и дрожащий, но слишком властный и высокомерный для ребенка. Его плач и смех вызывали раздражение: чересчур громкие и противные они были. Каждое его движение, вздох или слово, все порицалось старшими. За каждую слезинку, всхлип или неверный взгляд — его могли побить. Скотту он напоминал кролика. Кролика, что дрожит и поджимает уши при малейшем звуке. Кролика, на которого ведет охоту каждый: даже самая мелкая хищная животинка питала к нему интерес. Кролика, которого хочется как и приласкать, так и зажарить на огне до хрустящей корочки. И Шотландии это совершенно не нравится. Всеми своими силами он пытается изменить это. Он посылает его охотится чаще других — но он лишь приходит с пустыми руками, побоявшись убивать «милого зверька»; он дает ему наколоть дров — тот отрубает себе палец; он просит сходить за травами в село — англичанин возвращается побитым, без трав и без денег. И каждый раз Скотт пытается не думать о том, что все его попытки безнадежны и не приносят пользы. Удар, выговор, новое задание — бесконечный цикл. Он пытается истребить этого дотошного зверька внутри брата огнем и тяжелым трудом — но грызун плодится, заполняя собой всю душу, превращая Англию в жалкую, ноющую девчушку, коих можно встретить в каждом доме. Иногда ему кажется, что это златовласое создание перед ним — величайшая ошибка бога, животное, заключенное в оболочку человеческого тела и не до конца понявшее, что с ним делать. И животное это метается, рвется наружу сквозь мышцы и кожу, огрызается и фырчит, но безрезультатно остается замкнутым в своей живой клетке. И это совершенно не то, что нужно. Шотландии нужен охотник, стойкий и хладнокровный. Шотландии нужен воин, бесстрашный и сильный. Шотландии нужен предводитель, мудрый и суровый. Но Скотту не сдался никчемный, забитый жизнью ребенок. Ребенок, которого он любит всем сердцем. Любит и спит с ним на его топчане, когда тому снятся кошмары. Утешает его, когда малышу надавали тумаков братья или людские дети. Защищает его, когда на младшего нападают собаки местных мужиков. Ведь его братец такой маленький и милый, словно дикий кролик.