Синяки

От табачного дыма першит горло, и ужасно хочется кашлять, а на самом кончике языка остаётся неприятная горечь. Запах никотина не только нихера не расслабляет, как говорит Шот, так от него ещё и сильно тянет блевать, хотя он ничего не ел с позавчера. Противно. Англия немедленно выплевывает сигарету и та продолжает тлеть на дорогом ковре. Скотт ухмыляется на это действие и хрипит: — Неженка. И Артур вроде бы злится, и вроде бы ворчит, что курение убивает, вот только берет новую и сует в рот, неуклюже её поджигая. Костлявые руки дрожат, и огонь от этого то и дело тухнет, но он с поразительным упорством эксплуатирует зажигалку. Шотландия удивлённо вскидывает брови и смеётся. Надломленно так, нервно. Ведь для его младшего братца это очень странно и даже как-то неправильно. Неправильно приходить в час ночи, с синяками по всему телу и красными глазами. Неправильно брать его сигареты и курить их. Неправильно сидеть на полу, в одной лишь простыне на нагое тело, и горбиться над зажигалкой. Однако, Скотт и не спрашивает причин — ведь Артур все равно ничего не расскажет, пока сам того не захочет, а судя по взгляду — захочет он не скоро. Шотландия молчит, ведь внутри у него сомнения и беспокойство, и сказать об этом вслух попросту невозможно. Артур трясётся всем телом и шипит, когда брат обнимает его со спины, а зажигалка с тихим стуком падает на пол. Острые, выкрашенные в черный ногти англичанина впиваются в чужие руки и, вроде бы, пытаются вырвать приличный кусок мяса. Скотт терпит и утыкается носом в блондинистые волосы, которые зачем-то переливаются красными прядями. «Довольно безвкусно» — замечает он, но предусмотрительно молчит и целует в макушку. Боль в руках уходит и Керкленд слышит судорожный вздох. Затишье. В один миг, Англия вдруг кусает его, кричит и рвётся, дергаясь всем телом, и Шотландия непроизвольно сравнивает его с диким зверем, но руки держит на месте. Ведь крик звучит отчаянно и бессильно. Ведь ругательства — злые, но пустые. Ведь Шотландия знает — у младшего истерика и отпустить сейчас — значит совершить непоправимое. Худощавое тело Артура извивается в его руках, острые лопатки то и дело врезаются в грудь, а голова так и норовит разбить ему нос, но Скотт держит. Держит ровно до того момента пока эмоцти не утихают и тело не обмякает в его руках. Искусанные губы невнятно бормочат что-то о невыплаченных долгах, паленном виски с героином, о том, как после этого дерьма плохо, и что сигареты нихера не помогают, что ногами бьют больнее, что ножи бывают плохо заточены. Пальцы нервно водят по багровым синякам, порезам, пересекают вены и ловят ледяные слезы. А взгляд стеклянный, как у дохлой рыбы и от чего-то Скотт улыбается. И целует в висок. И берет на руки, перенося дрожащие кости на кровать. Нагое, бледное тело слишком красиво смотрится на алых, словно кровь, простынях; фиалковые синяки прямо расцветают, преобразовываясь в бутоны неведомых роз, которые пахнут отчаянием. Ноги как-то слишком трогательно сводятся вместе, а руки невинно пытаются завернуться в постельное бельё, подальше от цепкого взгляда, однако даже эти действия выглядят усталыми. Как и сам Артур. Скотт сглатывает и любуется этим великолепием, но замечает прозрачные кристаллики в уголках глаз, блестящие в лунном свете и решает повременить, оставить эту чепуху на потом. Ведь то, что он чувствует — вроде как неправильно, да и не до этого сейчас. Пуховое одеяло укрывает озябшее тело, и Англия молчит, кутаясь в прохладный шелк, мгновенно засыпая. Дыхание ровное, но слабое, словно у умирающего. Скотт же почему то уверен, что так надо и смотрит на четкие ключицы, отвлекаясь. Выходит паршиво, он плюет на это, ложится рядом и обнимает, думая, что у брата сейчас очень плохие времена. Или слишком, до боли в груди веселые. «И да, — думает Скотт.- Сигареты не помогают от боли, Артур»