Canto di liberta

Он оттаскивает Доппо, покрытую копотью и грязью, от бетонных обломков, и крепко держит, терпит град ударов кулаками, лишь бы она не вырвалась и не бросилась обратно. «Там люди, я нужна им!», но Осаму не слушает. Ему плевать на людей, которые остались там изломанными куклами. Он впервые видит ее слезы, тоже красивые и завораживающие, и они крупными каплями текут по грязным щекам и перестают быть прозрачными, достигнув подбородка. «Бесчувственный! Там дети, они могут быть еще живы!», но Осаму молча смотрит на то, как дрожат ее губы. «Тебе совершенно плевать на людские жизни? Зачем ты стал детективом, если не хочешь спасать людей?», но Осаму только улыбается немного виновато и продолжает держать Куникиду за руку. Она ведь не узнает, как трудно было бороться с искушением остаться там же, под завалами, предварительно вытолкав Доппо на безопасное расстояние. «Все в порядке, успокойся, Куникида-чан», — но Осаму получает пощечину тяжелой рукой, упрямо не отпускает и только вцепляется крепче. «Отпусти меня! Мразь, как можно быть таким равнодушным!», и Осаму все же ослабляет хватку и позволяет ей броситься обратно, продолжить ломать ногти о бетонные обломки. То, ради чего он так долго старался, снова рушится — как и все, к чему Дадзай когда-либо прикасался. У нее темные круги под глазами и ввалившиеся щеки, и она больше не разговаривает с Дадзаем даже на работе. «Обиделась», подумают другие, но Осаму знает, что это глубже, чем простая женская обида. Куникида разочарована, и его ухаживания теперь — лишь пустой звук. Ни когда на ее столе появляется скромный букет цветов, ни когда она видит силуэт в плаще за окном перед сном, ни когда чувствует на себе знакомый взгляд — Доппо не реагирует. Ей привычнее забыть о том, что она лишь раз была для Осаму самой любимой девочкой, чем забыть, как он равнодушно оставил десятки мирных жителей под завалами. Аналитический ум дает сбой, и Куникида не понимает, что могла остаться там вместе с ними, не понимает, что гораздо типичнее для Дадзая было бы закрыть глаза и пройти мимо, чем спасать коллегу. «Можешь взять его к себе?», слышит Куникида его голос впервые за месяц и смотрит на беспородного щенка, которого Дадзай держит в руках, и неожиданно замечает, что они оба выглядят очень похоже и очень плохо. «Мне не нужна собака», но Осаму только слабо улыбается и продолжает держать ненавистное животное в руках. Щенок едва дышит, у него перебиты лапки, но он наивно и преданно льнет к рукам незнакомого человека. «А я?» Куникида молчит и не смотрит, только кусает нижнюю губу по привычке, а кончик ее носа краснеет. «Он умрет.» «Разве тебе не плевать?», вырывается у Доппо против воли, и это так больно, оказывается, но Дадзай только улыбается еще раз. «А тебе?» Она снова ничего не отвечает, но уже смотрит на беззащитное маленькое животное, зная, что Осаму ни за что не стал бы прикасаться к собаке — преданные, слепые в своей вере людям и любящие жизнь, они его раздражали. Но ведь Куникида точно такая же. «Ты позволишь ему умереть?» Действия вперед разума, и Доппо мотает головой: «Нет! Но ведь я могу и не суметь спасти его.» В ответ на это Дадзай улыбается уже более расслабленно. «Вот именно. Ты понимаешь, что не всесильна, Куникида-чан? Ты не можешь позволить умереть другим, а я не могу позволить умереть тебе. Ты не железная. Люди будут продолжать умирать даже после того, как ты спасешь десятки и сотни. А все равно больнее будет, если не спасешь в итоге тех, кто тебе дороже.» И она снова плачет, совершенно по-детски утирая слезы ладонями, и растерянно смотрит на Дадзая, даже не зная о том, что ее смерть стала бы вторым сильнейшим ударом, окончательно сломавшим его. «Мне не плевать на тебя.»