Canto di liberta

Почему-то Доппо соглашается на предложение «куда-нибудь сходить поужинать» и даже делает то, о чем раньше никогда бы не подумала: распускает светлые волосы и меняет привычный бежевый костюм на длинное платье, доставшееся еще от матери. Пожалуй, если бы она стояла возле Куникиды в момент, когда та смотрела на себя в зеркало, то убедилась бы: ее милая дочь действительно достойна такого настойчивого ухажера. Но сама Доппо лишь смущается — по ее мнению, платье слишком натянуто на груди. Не выглядит ли она пошло? Но Осаму уверяет, что нет, она выглядит просто потрясающе, словно самая настоящая королева. Не позволяет себе больше обычного, лишь один раз берет за руку, обхватывает женскую ладонь холодными пальцами и улыбается, беспечное дитя. В кои-то веки Куникида ощущает себя немного счастливее, чем обычно, когда чувствует взгляд Дадзая на себе: не липкий и пристальный, а по-своему заботливый. Он не прекращает шутить ни на минуту, но очень быстро дает понять заинтересовавшимся, что эта прекрасная женщина под надежной защитой. Ну и что с того, что ему ни разу не удавалось одолеть Куникиду-чан в рукопашной схватке? И то совсем не потому, что ее упругая грудь так натягивает рубашку, что Осаму всерьез боялся получить отлетевшей пуговицей в глаз! Второе нехарактерное для Доппо решение было принято после ужина, когда Дадзай осторожно поинтересовался, не хочет ли она зайти в гости. Да, Куникида-чан знает, что «всем этим мужикам» надо от невинных девушек, знает много историй о похождениях Осаму по всей Йокогаме, но все равно говорит «да» и мысленно извиняется перед почившей матерью за то, что она непослушная дочь. И когда ее целуют прямо у порога, мягко держа за запястье и поглаживая ладонь большим пальцем, Доппо только смущенно закрывает глаза и снова просит прощения, но уже не у матери, а у отца, который всегда оберегал свою девочку. Осаму тоже зовет ее «девочкой», когда целует в обтянутую капроном коленку, и просит не бояться, потому что Куникида-чан достаточно сильная и смелая для этого. Убеждает, что не сделает ей больно и не будет делать того, что может ее испугать, и Доппо снова наивно верит и позволяет приподнять свое платье. У Дадзая горячий, по-кошачьи шершавый язык, и за пару минут он меняет мнение Куникиды о том, что умеет им только болтать. Ей стыдно, невыносимо стыдно, и от этого чувства она сжимает голову Осаму между бедер и громко стонет, думая о том, что он оказался прав: больно действительно не было, лишь приятно и чертовски жарко. Дадзай действительно не прочь умереть вот так, задушенный сильными бедрами этой восхитительной женщины, но откладывает это на потом и с упоением доводит Куникиду-чан, не искушенную лаской, до двух оргазмов за двадцать минут. «Моя хорошая, самая красивая девочка», шепчет он тихо, ткнувшись губами в тонко пахнущую ненавязчивым парфюмом шею, и все еще мысленно отрицает, что влюблен. «У тебя прекрасное тело и бесподобная душа», слышит Доппо сквозь свинцовую тяжесть и звон в голове и чувствует себя любимой. Куникида не признается ни себе, ни ему, ни кому-либо еще, что ее прочная баррикада, выстроенная с педантичной тщательностью, ломается под натиском Дадзая как сухая веточка. Хитрый, очень хитрый Осаму знает, как заставить женщину влюбиться, знает, как сделать так, чтобы не влюбиться самому, но не делает ничего из того, что надо. Лишь то, что хочется. Доппо не нуждается в защите — она сама защищает стольких людей, что Дадзай недоумевает: а заслуживают ли они этой защиты? Бесполезные, глупые, неблагодарные людишки. «Заслуживают», отвечает ему Куникида-чан и хмурится, поправляя очки. «Они узнают мое имя лишь тогда, когда я не смогу обеспечить защиту, но я люблю жителей этого города». Осаму меняет свое мнение: они не заслуживают Куникиду.