для тебя во всём цвету

Счастье стоит того, чтобы его ждать. Ждать даже тогда, когда нет места надежде. Ким Намджун может рассказать об этом очень много. В начале марта Юнги смотрит на Намджуна грустными глазами (его волосы уже абсолютно белые, как лепестки нерине), кусает розовую губу, и не впускает в лавку. Просто стоит в дверях, и не впускает. - Мне нужно побыть без тебя, - говорит он, и голос у него глухой и тихий, словно он простужен, - я устал, Намджун. Мне нужно быть одному, пожалуйста, не мучай. Это как когда тебе рёбра вскрывают консервным ножом, задевая лёгкие. - Я смогу вернуться? Юнги, как ни странно, кивает, несколько раз резко кивает, и вдруг шмыгает носом. - Девятого. До девятого числа – пять дней, и Намджун ломает голову, почему именно этот день. Впрочем, больше он думает о том, что обычным комнатным воздухом дышать совершенно невыносимо, что его зелёно-голубые сердца стоят у Юнги в лавке на отдельной полке с надписью «не продаётся», что вне цветочного магазина время течёт угловато и неудобно, то быстро, то медленно. А рядом с Юнги времени нет. Нет ни времени, ни будущего, ни огромного шумного города, есть только море цветов и море внутри его головы. Техён опускает руки и оставляет любые попытки понять, что с его другом происходит. Он скучает ужасно, катастрофически, просто невыносимо. Да, он уже понял, что с Юнги – безнадёжно, не вариант, не выйдет. Но он всё равно ждёт, терпеливо и аккуратно, просто ждёт изо всех сил. У него в груди теперь одиночество и цветы, ментол и карамель, шум моря и повышенная влажность, и больше ничего. Юнги говорит, что хлопок – это он, Намджун. Юнги говорит, что он сам – подснежник, прозрачно-белый крокус. Юнги говорит только о цветах. А потом наступает долгожданное девятое марта, и Намджун не ждёт вечера, не одевается специально, потому что Юнги таким не проймёшь. На улице уже почти пахнет настоящим теплом, и солнце плещется на плечи, на щёки, в стёкла витрин, разбрызгивается повсюду. Вот бы набрать букет этих бликов, и подарить, под ноги бросить, чтобы рассмеялся. Намджун идёт по весеннему, словно возрождающемуся городу, и на часах ещё восемь сорок, когда он привычно заходит за неизменным кофе. Девятое марта, девять утра. Юнги стоит у своей лавки и напряжённо смотрит в ту сторону, откуда обычно появляется Намджун. И когда тот выходит из-за поворота, Юнги так всхлипывает, что не понятно, от смеха, или от слёз. - Я понял, - говорит он, глухо и шершаво, только как-то при этом непривычно сочно, - я теперь всё знаю. В крохотной комнатке лавки цветов больше, чем обычно, и у самого прилавка стоят несколько ваз с хлопком и множество крохотных горшков с белоснежными крокусами. От этого внутри у Намджуна зарастают все дырки, все прорехи, все бреши, и он, наконец, вдыхает полной грудью. Намджун целует его сразу, взяв покрасневшее лицо в ладони, без вопросов и без сомнений. Без единой мысли. В крохотной вселенной воздух тяжёл и жёлт, цветочная пыльца оседает на коже, делая её сладковатой на вкус – Намджун узнаёт это, когда, наконец, проводит губами по тонкой шее. В крохотной вселенной воздух сладок, тяжёл и жёлт, и её создатель, демиург, цветочный маленький бог легко садится на прилавок, и тянет к себе, наконец, отвечая на поцелуи. Намджун задыхается от простого, но такого огромного счастья. Юнги смотрит Намджуну в глаза и медленно ложится на прилавок спиной, и вдруг улыбается так, что у Намджуна всё переворачивается в груди: мягко, очень спокойно, очень уверенно, красиво-красиво. Намджун целует его, медленно расстёгивая белую рубашку, целует, помогая обхватить себя ногами за пояс, целует, когда гладит по худой, горячей-горячей груди, пальцами ощущая нежное птичье сердце под хрупкими рёбрами. Целует, не спеша наощупь снимая кроссовки с маленьких ступней, целует и задыхается, стягивая с тощих узких бёдер домашние нелепые штаны. Приходится отстраниться, чтобы снять толстовку через голову, снять джинсы. И задохнуться, приходится задохнуться, потому что тоненький Юнги, в распахнутой рубашке, в густом жёлтом свете, с разлохмаченной чёлкой, с розовыми от смущения щеками и зацелованными, потемневшими губами – смотрится, как произведение искусства, неподвластное руке простого человека. - Я люблю тебя, - тихо говорит Намджун и целует снова, бесконечно целует. А Юнги стонет потом, тихо и переливчато, мелодично и сладко стонет, жмурясь от удовольствия, и сонм лепестков прилипает к его чуть повлажневшей коже, делая его богом, божеством, совершенством. А после, когда в Намджуне всё же взрываются все его нерождённые нежные цветы, в Юнги случается тоже, и он дрожит, наконец, такой счастливый. Юнги осторожно, словно вопросительно берёт Намджуна за руку, пока тот стоит, неудобно согнувшись, но восхитительно удобно положив голову цветочному богу на грудь, и дышит. Просто глубоко, полной грудью, жадно дышит. - Я хочу домой, - выдыхает Юнги, - они смотрят. «Они» - это цветы. «Домой» - это за дверь, что в метре от них. «Домой» - это потрясающе правильно измятая постель, распахнутое во внутренний двор окно, и россыпь солнечных бликов на белой коже, на прилипших цветочных лепестках. А сам Юнги, когда близко-близко, пахнет морем. Зелёно-голубым, бескрайним морем. OWARI