для тебя во всём цвету

Намджун держится неделю, и эти дни ему нужны только для того, чтобы прийти в себя. Чтобы принять то, что с ним произошло и происходит. Осознать, что это, возможно, ещё не конец, и жизнь его не катится под откос лишь от того, что он, вестимо, с первого взгляда, ярко, искренне до цветов из груди, до цветов из груди огромно влюбился в ненормального парня, едва умеющего связать пару слов в адрес человека, но помешанного на цветах. Осознать, что он оказался, как выяснилось, настолько безгранично слеп, что не обнаружил в себе настолько мощного чувства. Последнее, признаться, оказывается труднее всего. Техёну рассказывать обо всём этом совершенно не хочется. А потом Намджун долго и тщательно упаковывает весь свой сад в разномастные коробки, и берёт такси до цветочной лавки. Намджун впервые видит в крохотном помещении кого-то, кроме самого хозяина. Перед ним стоит маленькая девочка, лет восьми, и с любопытством рассматривает, кажется, каждый цветок. Синеволосый же терпеливо, даже ласково, рассказывает ей о названиях, сортах и значениях, и выглядит при этом почти счастливым. - Я без кофе, - говорит Намджун, и девочка смотрит на него удивлённо, мол, мы тебя тут не ждали. - Жаль. - Ладно, я понял, - говорит Намджун, вдруг такой сильный, что почти всемогущий. – Я сейчас. - Сахара побольше. Намджун несётся в кофейню, где его уже узнают, что готовят карамельный латте, не задавая вопросов, и всё кусает губы в волнении, щекотном, ласковом волнении, от которого его ни с чем не сравнимое одиночество корчится и почти исчезает, оставляя от себя только тревогу и нежную какую-то тоску. Когда он возвращается, цветочник снова один, и Намджун не сдерживает улыбки. - Сахара побольше, - отчитывается он, вручая пластиковый стакан своему… демиургу. - За что? – традиционно спрашивает тот. Намджун, впрочем, не выискивает причин, как прежде. Он просто встаёт у заваленного свежими цветами, всевозможных оттенков маттиолами, ровно напротив маленького цветочного бога, и смотрит на него, на его мятные волосы, белоснежную кожу щёк и шеи. И всё пытается сделать вдох. - Он больше не появлялся, -говорит он тихо-тихо, задыхаясь таким красивым рядом с цветочным безумцем собой, - я больше не цвету. Ты… - Это не я. Звучит это даже холодно, и Намджун коротко жмурится, чтобы не вскрикнуть. Снова больно, только теперь иначе: уснувший было тигр дёргает ухом, готовый проснуться в любой момент. - Это ты, - спорит Намджун, и смотрит, в принципе, умоляюще. – Это ты, ты же отрезал, и всё. - Это не могу быть я. Кажется, синеволосого это признание порядком пугает, он даже шумно сглатывает, и убирает руки с прилавка, отступая на четверть шага к стене. Намджун даже не знает, как реагировать. То ли настаивать, то ли не пугать и отступить. Он и так-то не очень разбирается в подобных вещах, а уж что делать с парнем, который не в ладах с целым человечеством – он не может даже предположить. - Мой цветок у тебя так прижился, - пробует Намджун и кусает губу. - Потому что я цветочник. - Да нет же! Нет, совсем не поэтому! Боже… А потом Намджун молчит с минуту, даёт передохнуть от своего голоса, и пробует снова: - Как тебя зовут? - Это плохая идея, не надо, пожалуйста, нет. - Просто имя. - Нет. - Я называю тебя «синеволосым». - Отлично. - Ты боишься меня? - Твоих чувств. Каждая шепелявая реплика звучит, как пощёчина, но Намджун всё ещё всесилен, и всё ещё окрылён. Это не финиш, это просто трудности, не более. Он сможет обязательно. - У тебя море на голове, - улыбается Намджун, и просто смотрит. - В голове тоже. - Можно, - говорит Намджун, когда уже почти ночь, и маленький цветочный бог начинает зевать, - я поцелую тебя? Намджун ждёт ругани, холода, молчания – чего угодно. Но этот парень явно готов на всё, чтобы не сбываться по предсказаниям. - М, хорошо. Намджун ушам своим не верит, а потом волнуется ужасно, губу кусает, просто смиряясь с тем, что дышать в обществе демиурга он просто не способен. А ещё потом, кое-как взяв себя в руки, Намджун тянется вперёд, осторожно гладит по щеке, по тёплой-тёплой, бархатистой, даже на ощупь белоснежной щеке, по уголку розовых, словно нарисованных губ, и целует. Боже, вот так, как сейчас, он ещё не был счастлив. Словно все не выпущенные, не взрощенные, не отпущенные ему цветы распускаются внутри сразу, и их больше, в тысячи раз больше, чем цветов снаружи, и кажется, сейчас будет взрыв, как в давно любимом клипе, когда двое целуются в автобусе, и автобус засыпает розовыми лепестками, как снегом, как осенними листьями. У синеволосого губы тёплые, такие тёплые и мягкие, что целовать бы его до окончания времён, а то и дольше. У него губы мягкие и карамельные, а от всего него пахнет ментолом и цветами, и совсем чуточку – табаком. Намджун целует, впервые в жизни понимая, что такое любить, на самом деле любить, без всяких «за» и «вопреки», огромно, как море, как океан, как вселенная. А за окнами безымянной цветочной лавки медленно кружится самый первый в этом году снег. Намджун счастлив почти абсолютно, только цветочник не отвечает, не двигается, не дышит даже. Даже не закрывает глаз. Намджун же глаза не открывает, даже когда отстраняется, и поджимает губы, чтобы получше запомнить вкус, чтобы придумать, что сказать. Потому что слов в нём неожиданно нет, только карамель и лепестки. - Но, - хозяин лавки звучит первым, - но я ничего не чувствую. Прости, я ничего не чувствую к тебе. И губы вытирает тонкими пальцами. Намджун теперь знает, как это – лететь. Только не вверх, а вниз, на оглушительной скорости, прямо на камни. Если честно, у него остаётся единственный шанс спастись. - Ты меня любишь, - говорит Намджун тихо, и трёт через свитер подсыхающий черенок цветка, - ты очень любишь меня. Просто ты пока что не знаешь об этом. Синеволосый кажется Намджуну сейчас крошечным, как песчинка в громаде вселенной, и его нужно взять в руки, в ладони – на одну положить, другой накрыть. И держать так, держать так, чтобы не боялся быть любимым. - Я не знаю этого, - шелестит он, а потом выдыхает так, что Намджун разбирает едва: - Юнги. Меня зовут Юнги, Намджун. Намджун летит всё так же, но камни уже не кажутся ему такими страшными. Поэтому он улыбается, улыбается, улыбается, пока миниатюрный Юнги не засыпает, трогательно уложив голову на прилавок. * Намджун приходит каждый день. Каждый день он пытается помочь понять. Пытается понимать сам. Он учится не говорить, но видеть. Учится пить сладкий карамельный латте, учится отличать дендробиум от каллипсо, учится дышать жёлтым густым воздухом постоянно. Учится жить с тем, что Юнги, сам то отрицая, знает про него абсолютно всё («дурак, какая магия, ты карточкой всегда рассчитываешься, конечно, я знаю твоё имя»), от и до. Юнги отзывается охотно на всё, что касается его обожаемых цветов. Он говорит о них много и эмоционально, приносит Намджуну книги, зачитывает статьи с телефона, заставляет запоминать, а потом, под конец зимы, когда от холода почти не остаётся сил, он спрашивает, какие цветы лучше заказать, протягивая каталог. Намджун даже не знает, смеет ли он влезать в это между Юнги и цветами интимное таинство, но всё же решается. - Хлопок, - говорит он, и мягко скребёт ногтем по глянцевой странице, - тут должен быть хлопок. Для Юнги это значит что-то особенное, от чего он краснеет, но кивает и записывает эти цветы в потёртую тетрадь. Юнги живёт в крохотной комнате сразу за лавкой, чтобы не тратить время на дорогу. На разлуку. Юнги живёт практически прямо в лавке, но Намджуна не впускает даже за прилавок. Он разрешает цветы, разрешает узнавать себя, и разрешает смотреть. А больше ничего. От остального ему неловко и дискомфортно. Но смотреть – это немало. Поэтому Намджун смотрит, послушно запоминая бесконечные латинские названия, приметы, сочетания, лепестки, лепестки, лепестки, и разницу в ароматах. - Я не люблю, - говорит Юнги однажды, прикуривая сигарету и глядя на витрину своей лавки. - А меня? Юнги опускает взгляд, и кончики его ушей трогательно краснеют, только сказать ему нечего. - Нужно скоро выводить цветы на улицу, - бурчит он, - не задавай больше этот вопрос, пожалуйста. И Намджун не задаёт. Больше никогда.