Squirm

      С вами когда-нибудь было такое, что до мелочей продуманный план, в котором, казалось, нет ни единого изъяна, на деле летел к чертовой матери? Я думал, увидев меня, она бросится прочь, будет кричать, чтобы не подходил к ней, возможно, даже запустит в меня заклинанием и потащит в Министерство. Мысленно я уже готовился к этому, открывая дверь: миллион вариантов возможного развития событий пролетел в моей голове, один хуже другого.       Как бы то ни было, я оказался совершенно не готов к тому, что, когда наши глаза встретились, в ее я не видел ничего, кроме симпатии ко мне.       — Помоги мне, — мои слова повисли в воздухе между нами, и назад их уже не вернуть. Я стою перед ней, с ног до головы в крови, и сейчас она видит призрак того, кем я становлюсь, когда остаюсь один на один со своими внутренними демонами. Я никогда не чувствовал себя бòльшим ничтожеством, чем сейчас, стоя перед ней. У меня подгибаются колени, и я чувствую, как моральное и физическое истощение тяжелым камнем наваливается на плечи. Внезапно я понимаю, что хочу упасть перед ней на колени и вымаливать прощение. Молить понять меня. Умолять увидеть во мне человека… если во мне все еще есть человек.       А затем она делает шаг ко мне.       — О, Драко, — она неуверенно тянет ко мне руку, будто я фестрал, который может в любой момент укусить, сделай она хоть одно резкое движение. И я, словно тот же фестрал, с интересом изучаю ее протянутую руку, раздумывая, могу ли действительно доверять ей. К нашему общему удивлению, я позволяю коснуться своей перепачканной кровью щеки, прижимаясь к ее ладони. — Как давно?       Как давно что? Как давно я стал убийцей? Как давно я стал наслаждаться видом чужой крови, брызгами покрывающей мою кожу? Держал в себе эту тьму, которая постепенно поглощала мою душу?       — Годами, — ее ладонь поглаживает мою щеку, и я инстинктивно прикрываю глаза. — Скажи это.       — Сказать что?       — Что я недостоин прощения.       Другой рукой она касается моего лица, и я чувствую, как мои эмоции постепенно берут верх надо мной. Я словно воск, что плавится от ее прикосновений. Я хочу… Я хочу…       — Идем.       Когда я прихожу в себя, она уже ведет меня по коридору к гостиной, держа мою руку в своей. Я не достоин даже находиться рядом с ней, но сил сопротивляться у меня попросту нет. Я плохо понимаю, где нахожусь, и едва узнаю собственный дом, пока Гермиона не усаживает меня в кожаное кресло и не тянет за края ставшей малиновой рубашки, чтобы снять ее с меня. Я перехватываю ее запястье, встречаясь с ней взглядом, и, наконец, полностью прихожу в себя.       — Прекрати.       — Тебе нужно переодеться, — упрямо твердит она. Настолько упрямо, что я позволяю ей закончить начатое и чувствую мягкое прикосновение рубашки, когда она стягивает ее с меня через голову, бросая на пол к моим ногам. Гермиона достает свою палочку и тут же трансформирует рядом с нами чашу и полотенце. — Агуаменти, — чаша наполняется водой, и она опускает в нее руку с полотенцем, а затем подносит его к моей щеке. Между нами воцаряется неловкое молчание, пока она сосредоточенно вытирает от крови мое лицо и шею. Пальцами я вцепляюсь в подлокотники и так сильно сжимаю челюсти, что зубы начинают болеть. Больше всего я сейчас хочу оттолкнуть ее, но я слишком поражен ее готовностью принять мою реальность. Вдохновленный этим, я и сам начинаю хотеть того же, расслабляясь, когда она аккуратно двигается вниз по шее, прижимая полотенце к моей коже как компресс.       — Зачем? — спрашиваю я.       — Это не твоя вина.       Я глухо усмехаюсь.       — Не твоя, Драко.       — Откуда тебе знать? — я вновь усмехаюсь, втягивая носом воздух и отводя свой взгляд от нее. — Ты сейчас должна быть в ужасе от происходящего.       — А кто сказал, что я не была в ужасе? — возражает она. Гермиона выжимает полотенце над чашей, и в воду стекают кроваво-красные капли. Затем она вытирает полотенцем мои нос и щеки. — Расскажи, когда это началось.       — Ты сказала, что знаешь, что со мной происходит. Объясни.       — Сначала ответь на мой вопрос.       — Это с трудом можно назвать вопросом, — отвечаю я. — Скорее приказом, если честно.       — Драко.       Я облизываю нижнюю губу, ухмыляясь. Даже несмотря на ситуацию, мое имя в ее устах звучит невообразимо порочно. — Все началось с головных болей, как ты и говорила.       — Когда?       — После войны.       Ее взгляд скользит по моей шее, останавливаясь на ключице.       — Понятно, — она прижимает к ней полотенце, спускаясь к груди. — Опиши их. Боли.       — Сводящие с ума. Словно кто-то иглой протыкает мне череп.       — Ммм… — кивает она. — Что их вызывает?       — Звуки… Нет, не просто звуки. Только очень пронзительные.       — И что потом?       Могу ли я дать ей шанс? Или все это лишь плод моего воображения? Неужели я окончательно сошел с ума?       — Мы оба знаем, что происходит дальше, — говорю я. — Вопрос в том, почему ты до сих пор не отправила меня куда следует.       — Это не твоя вина.       — Да, ты это уже говорила. Но мне кажется, ты не понимаешь, Гермиона. Мне это нравится, — я сжимаю ее запястье, притягивая ее ближе к себе, между своих ног. Она стоит на коленях на полу, но ее лицо останавливается всего в нескольких миллиметрах от моего. Я хочу, чтобы она, наконец, поняла, кого впустила в свою жизнь, и хочу увидеть ужас в ее глазах, когда до нее дойдет. Только тогда я смогу стереть ее воспоминания и не мучиться угрызениями совести из-за этого. — Это эйфория. Я словно на седьмом небе и не собираюсь останавливаться. Даже ради тебя, — мое сердце подскакивает куда-то к горлу, когда наши взгляды снова встречаются.       — Я могу помочь тебе.       — Сильно сомневаюсь. Я тот, кто я есть.       — Ты стал таким только потому, что позволил тьме проникнуть в себя.       — Да что ты.       — Это не метафора. Я имею в виду, в прямом смысле, — я снова смотрю в ее глаза и на этот раз вижу в них решимость. — Ты стал таким не потому, что ты злой или плохой. Ты стал таким, потому что тебя прокляли.       Прокляли?       — Головные боли. Отчужденность. Жажда… жажда крови, — она тяжело сглатывает. — Все это признаки того, что в тебя вселился Диббук, — звук словно разрывает мои барабанные перепонки, и я вздрагиваю. Твою мать! Что за хрень только что произошла?       — Что? — шепчу я, закрывая глаза и пытаясь справиться с головной болью.       — Диббук.       — Блять! — я отпускаю ее руку и зажимаю уши, чувствуя такую боль, как если бы в барабанные перепонки втыкали острые иглы. — Прекрати произносить это слово!       — Потрясающе…       Прежде чем я осознаю, что происходит, она забирается ко мне на колени и заключает мое лицо в свои ладони, поворачивая мою голову то в одну, то в другую сторону. Пульсирующая боль утихает, и я с трудом открываю глаза, но пока не отнимаю руки от ушей.       — Что ты со мной сделала?       — Я ничего не делала. Впрочем, это лишь подтверждает мою теорию, — ее тихий голос успокаивает. Она не выглядит напуганной, скорее обеспокоенной. — Только кто-то, одержимый этим существом, может так реагировать на его имя. Ты одержим, Драко. И если ты продолжишь в том же духе без стороннего вмешательства…       — Что? — спрашиваю я. — Что со мной произойдет?       — Ты превратишься в Диб… в одного из них. Навсегда. Разбитого. Духа, что никогда не обретет покой, ищущего мести. Для твоей души не будет спасения.       Но есть ли во мне эта самая душа, чтобы ее спасать? Сильно сомневаюсь в этом.       — Я… нет, ты не права, — я качаю головой. — Я не проклят. Я болен. Психически. Ты должна отправить меня в Мунго, а не… — наши носы соприкасаются. — Что ты делаешь? — только теперь я замечаю стоящие в ее глазах слезы.       — Хватит отталкивать меня. Я знаю, о чем говорю. Вся моя карьера построена на моих знаниях о волшебных существах. Думаешь, я бы осмелилась сейчас стоять лицом к лицу с тобой, если бы не была уверена, что тебя можно спасти? Ты правда думаешь, я бы рискнула своей карьерой, если бы знала, что это невозможно?       — Я убивал людей, Грейнджер.       — Я знаю.       — Ты должна бояться меня.       — Я знаю.       — Тогда что ты делаешь?       — Я не сдамся, — ее губы опасно прижимаются к моим. — Я могу спасти тебя.       Спасти меня?       — А кто говорил, что я в этом нуждаюсь?       — Не говори так. Конечно, нуждаешься. Иначе почему ты попросил меня о помощи?       Как она не понимает? Диббук это или нет — неважно. Проклят я или просто психически нездоров — неважно. Я убивал. Жестоко. Я недостоин ее прощения, и ей следует понять это.       — Отстань от меня.       — Нет.       — Я сказал — оставь меня в покое, — пальцами я вцепляюсь в ее волосы и тяну их назад, заставляя ее взглянуть правде в глаза. — Меня уже не спасти, Грейнджер. Я не один из твоих маленьких подопечных. Я сломлен, и меня не исправить. И если ты сейчас же не уберешься отсюда, то же произойдет и с тобой.       — Ты не причинишь мне вреда, — шепчет она, все еще сидя у меня на коленях. В ее взгляде я отчетливо читаю вызов. — Это часть проклятья Диббука.       — Прекрати произносить это слово! — рычу я, когда мое сознание вновь тонет в потоке боли.       — Посмотри на меня, Драко! — кричит она в ответ, и это пугает меня до такой степени, что я тут же отпускаю ее волосы и тону в ее взгляде. — Я никуда не уйду, слышишь? Я пройду через это вместе с тобой. Мы снимем проклятье.       Я опять чувствую это покалывание в голове, и сейчас я в растерянности. Всеми фибрами своей души я хочу принять ее помощь, но бесчувственный монстр внутри меня не позволяет истинным чувствам вырваться наружу.       — Мне нравится то, каким я стал, Гермиона. И я не хочу ничего менять, — даже произнося это вслух, я сам не верю своим словам. — Впрочем, — я наматываю прядь ее каштановых волос на палец и дергаю ее. — Думаю, что ты все же удивлена открывшейся правде.       — Я…       — Будешь отрицать это? — я смотрю ей прямо в глаза, требуя ее полного внимания. — Если ты знала, кто я и что я делал на протяжении стольких лет, и все равно соглашалась ходить со мной на свидания и трахаться прямо на моем рабочем столе, — я акцентирую ее внимание на своих словах, толкнувшись в нее бедрами, — я могу сделать вывод, что я нравлюсь тебе таким, какой я есть.       Ее глаза закатываются, но в следующее мгновение она все же берет себя в руки и открывает их, уставившись на меня.       — Я здесь, чтобы помочь тебе. Чем больше ты позволяешь тьме проникать в тебя, тем быстрее она поглотит твою душу.       — Хороший человек захотел бы связать тебя и запихнуть член тебе в глотку, только чтобы ты заткнулась наконец?       Она зло смотрит на меня.       — На самом деле ты не хочешь этого.       — В том-то и дело, — я чувствую, что начинаю терять терпение. — Я действительно, действительно хочу.       Сжимая ее талию в своих руках, я прижимаю ее ближе к себе, так что наши тела соприкасаются, и касаюсь ее губ своими. Никогда бы не подумал, чтобы смогу открыть свой самый страшный секрет единственному небезразличному мне человеку. Это освобождает. Раскрепощает. Она думает, что сможет меня спасти… ха! Она, конечно, может попытаться. Но если я нравлюсь ей сейчас, таким, какой я есть, кто сказал, что она не может присоединиться ко мне в этой тьме? Она хочет видеть хорошее во мне? А я хочу показать ей то, насколько плохим я могу быть.