1
27 января 2018 г., 18:47
Девочка, объятая тьмой, с глазами черными и глубокими, как пасть огромного змея.
Девочка, облачённая во мрак, с кожей белее снега, будто рисунок тушью, оживший под кистью отчаявшегося художника.
Девочка, окутанная саваном страха, с улыбкой настолько ласковой, что могла быть лишь материнской.
– Ты видишь их, мальчик? – спросила она звонким, детским голосом. Фигуры за её спиной зашумели, зарокотали, зашипели, захихикали. И хлынули в разные стороны, мигом окружив пустынную площадку. Не успел он оглянуться, а путь к бегству был отрезан. Но какая разница, если ему было не под силу двинуть и пальцем?
– Я… – его язык оцепенел, как и всё тело, даже не трясущееся, просто замершее, пойманное в той точке времени, когда перед ним показались они.
– Ах, я вижу, я вижу, – она изумлённо приподняла брови, улыбнулась шире, словно увидела нечто до того нелепое, что одним своим видом вызывало смех. Коснувшись его щёк маленькими ладонями, тёплыми и нежными, она с наслаждением протянула: – Бедное, брошенное, никому не нужное дитя.
Её слова, её радостная улыбка ужалили его, и он, наконец, встрепенулся, отшатнулся, оттолкнул обидчицу, отступил назад.
Девочка, воплощающая ужас, засмеялась. Чудовища вокруг вторили ей: каждый на свой лад, вразнобой, визгом и рыком, какофонией диких звуков, прогнавших бы любого смельчака, любого героя, заявившегося сюда.
– Какое сильное дитя, – она шагнула к нему, вновь протягивая руки. Он попятился, натолкнулся на кого-то, охватившего его плечи железной хваткой. – Всё-таки в тебе его кровь.
Она гладила его по голове, бережно, успокаивающе, и тихий её, завораживающий шёпот убаюкивал, заставляя забыть о боли.
– Тебе грустно, мальчик? Ты потерян? Ты не знаешь, какому миру принадлежишь? Ты думаешь, зачем появился на свет? Хочешь пойти со мной? Моё Хякки велико, и скоро оно станет ещё больше, ещё могущественнее. Нам не известно одиночество. Мы не ведаем печалей. Но мы, как и ты, голодны. Мы, как и ты, жаждем. Пойдём, дитя. Я расскажу тебе, кто сделал тебя таким. Я покажу тебе дом, который у тебя отняли. Идём…
Он не хотел слушать. Но уткнувшись носом в чернильное платье девочки, он не видел ничего, кроме темноты. Мягкий голос всё лился в его уши, а тонкие пальцы перебирали влажные волосы. Перед тем, как позволить векам сомкнуться, он пробормотал:
– Мама… – и так, со слезами на ресницах (или то были капли дождя?), Нацумэ Такаши окончательно погрузился во тьму.
