Лисий выкормыш

      - Такое мирное место, эта Яцухара.       Небо светлеет. Предрассветная луна прекрасна. Чудным утешительным сиянием она провожает уходящий ночной мрак, и клубящимся серым тучам недостает храбрости заслонить её свет. Листья шелестят, разносят по лесу шепот ветра, под чьей поступью гнутся травы и ветки. Отчетливо веет сладким ароматом сакэ, видно, ёкаи торопятся, разливают его по чаркам, боясь упустить момент, когда вкус вина особенно хорош, буквально лаская язык долгим послевкусием, достойным подношения богам. Такаши вдыхает его запах, не удержавшись, сравнивает со столичным сакэ, запасы которого хранились ёкаями Киото с незапамятных времен. Во рту сразу становится горько, как и всегда при всплывающих образах прошлого, которое он не желает вспоминать. Закрыв глаза, Такаши трет пальцами пробку толстой бутыли, подвязанной к его поясу. Успокаивается.       «Пей, дитя. И ешь. Только лучшее подают к столу Хагоромэ Кицунэ».       Он содрогается всем телом, чуть не свалившись с дерева. Оборачивается, осматривает округу. Напрягается, уловив шорох в кустах. «Страх» взвивается, хлыстом прорезает воздух, находит внизу бьющееся сердце, пронзает его. И Такаши с силой вдыхает при виде маленького юркого рыжего тельца, застывшего, пойманного стрелой ужаса. Лиса, да не та. Он отпускает ее и со смешанными чувствами наблюдает, как пушистый хвост исчезает в глубине леса.       Металлический вкус на языке, столь же реальный, как голос властительницы Киото, пропадает. Но Такаши не может удержаться и проводит ладонью по подбородку, подносит к глазам. Его рука чиста.        «Тебе ведь нравится так думать? Эта ложь… тебе удобна. Ты просто не хочешь признавать, что во всем случившемся есть и твоя доля вины. Посмотри на себя, Такаши-кун. Ты по горло в крови».       - Оставь меня в покое, - устало говорит Такаши. – Ты не должен быть здесь.       Прижимаясь щекой к шероховатой древесной коре, он напоминает себе, что сейчас находится здесь, в блаженной Яцухаре, глуши ёкайского мира, а Нура за много километров отсюда, в Канто. Но руки свои все равно прячет в широкие рукава кимоно – чтобы лишний раз не глядеть, вдруг они покрыты несмываемым красным. Он кутается в легкое не по сезону хаори, проклиная так некстати вставшее солнце, старается забыться недолгим сном. Не выходит. Его мутит, и голос Хагоромо Кицунэ-сама велит ему продолжать есть, а он не раскрывает рта, боясь, что вывалит «завтрак» себе на колени. Ибараки Доджи стоит за спиной, прислонившись к стене, и Такаши ощущает на затылке его тяжелый взгляд, от которого мозги сами просятся наружу, готовые кровавым месивом расплескаться по столу. Он едва двигает челюстью, жуя настолько медленно, насколько ему позволяют. И позже Такаши возносит хвалу госпоже, ибо она проявила великодушие и щедрость, поделившись с ним едой, добытой специально для ее растущего в животе ребенка.        «Ты не можешь здесь оставаться. Уходи отсюда немедленно, ты опасен для людей».       - Замолчи, слышишь, убирайся, - бессмысленно шепчет он и бьется затылком о ствол дерева, пытаясь прогнать Нуру из своей головы. Его старания бесполезны. Нура это Нурарихен, и он вездесущ, невидим до тех пор, пока того желает. Нельзя прогнать Нурарихена, но от него можно убежать. Ведь можно, да?       Такаши спрыгивает вниз и мчится вглубь леса, не разбирая направления. Голос Нуры прыгает, то громкий, то еле слышный. Такаши хочет бежать быстрее, чтобы окончательно от него оторваться, вот только солнце уже встало, и с ошметками своей «мантии страха» он по-человечески слаб, слабее какого-нибудь мелкого натто-козо. Что толку от этого немощного, отвратительного тела? Он ненавидит его. Нура что-то кричит с отвращением, боже, Такаши отдал бы руку или ногу (все равно они одинаково бесполезны) за то, чтобы тот заткнулся. Но Нура кричит и кричит, и как только хватает дыхания, вот Такаши уже задыхается от долгого бега, и спотыкается, и неуклюже летит на землю. А Нура всё кричит…       - Человек! Человек! – оглушающе, испуганно, яростно.       Это не Нура.       Такаши взвивается вверх, разворачивается к голосу, полному агрессии, вытаскивает вакидзаси. На него надвигаются разъяренный коротышка-аобозу, выпучивший единственный огромный глаз, и неизвестный ёкай такой же небольшой силы. Такаши, конечно, слаб, но с ними без проблем разберется. Он собирает остатки «страха» на клинок, замахивается. Драться вакидзаси не совсем привычно, но лезвие его остро, как и у катаны, послушно и легко устремляется к чужому горлу, открытому, практически просящемуся под удар. Аобозу выпускает вопль ужаса, панически вскидывая руки, и едва это поняв, Такаши заставляет тело остановиться. Клинок замирает, слегка проколов толстую кожу. Такаши завороженно следит за выступившей на ней каплей крови. Он… Он только что…       «Ты опасен даже для ёкаев!»       - Пощадите, молодой господин, пощадите! Простите, обознались, мы не знали, вы на человека так похожи, нет-нет, простите, ни капли не похожи, просто в воздухе остался запах, здесь бродил страшный человек, который нас изгоняет, вот мы и напали на вас с перепугу, простите, пощадите! – тараторит аобозу, не смея двигаться, лишь пуча глаз, в котором явно блестит слеза.       - Пощадите! – дрожа от страха, вторит ему упавший ниц приятель.       «Такаши-кун, ты хотел убить их. А ведь они совсем безвредные бедняги!»       Нура прав, тысячу раз прав.       Такаши опускает вакидзаси, и рука повисает безжизненной плетью. Аобозу тот час же сползает вниз, уткнувшись лбом в землю, всё повторяя и повторяя слова благодарности. Такаши начинает потряхивать, он бросает вакидзаси в ножны, стремясь убраться отсюда поскорее, пока его не вырвало прямо на скорчившихся у его ног ёкаев. Он делает один шаг, а потом смысл всех слов аобозу доходит до него.       - Появился человек, изгоняющий аякаши? – спрашивает Такаши напряженно.       - Да, да! Жестокий негодяй упивается своими силами, наслаждается властью! – бормочет аобозу, приподняв голову. Слезы катятся по его лицу, когда он всхлипывает и восклицает: ‒ А мы просто хотим жить мирно и счастливо!       Такое обыкновенное желание. Желание, на которое онмедзи никогда не обращали внимания.       Чувство вины смывает гигантской волной ненависти.       - Онмедзи, - цедит Такаши, чувствуя, что задыхается от гнева. Нура, наверное, с ним солидарен, раз молчит и не подает голоса. Или же Нуры здесь и не было, он в Канто, где ему и место, а Такаши бредит, как бредит всегда, когда от собственных тревожных мыслей или кошмарных воспоминаний раскалывается голова.       - Хорошо, я понял, - говорит он, силясь успокоиться. – Поднимайтесь, среднеранговые. Поможете мне найти вашего наглого онмедзи. Я прогоню его прочь.       - Ах, спасибо, молодой господин! – ёкаи радуются бурно, размахивая появившимися из ниоткуда веерами. – Мы его найдем, найдем!       Яцухара – место, где Нацумэ Рэйко собирала свое Хякки, побеждая аякаши одного за другим, подчиняя их и беря под защиту. Яцухара была территорией его бабушки, и Такаши скорее проклянет себя, чем позволит вшивому онмедзи бесчинствовать здесь.       - Молодой господин, а как же вас зовут? - неожиданно робко обращается к нему аобозу, дергая за рукав хаори.       Такаши застывает, хмурится. Он недолго раздумывает, затем отвечает:       - Нацумэ.       Он не знает, считается ли это за ложь. *Аобозу – согласно рунета причудливый большой синекожий и одноглазый монах, обладающий сильной магией. Сведения об Аобозу противоречивы: одни считают его сравнительно безобидным ёкаем, любящим пугать и сбивать людей с толку, другие обвиняют в любви (гастрономической) к маленьким детям, которых он будто бы утаскивает с дороги. *Натто-козо – маленький ёкай, у которого вместо головы натто, и он пахнет им. В рядах клана Нура есть Натто-козо, которого часто можно увидеть с Нурарихеном, первым главой клана Нура.