Never leave

      Прошло несколько часов, как вечерело, а за окном неустанно лил дождь, словно небеса решили вымыть природу от грязных забот земной жизни. Время от времени небо разрывалось, и яркие молнии с раздирающим воздухом треском озаряли мир, словно могучий художник делал смелые мазки на полотне вечности.       Куросаки Ичиго, стоя у плиты, готовил ужин с удивительным спокойствием, будто он был занят не просто готовкой пищи, а священнодействием. Его губы тихо бормотали знакомую мелодию из давно отшумевшей песни, которую он едва помнил, как старый фотограф, заблудившийся в недрах своей памяти. Он отчаянно старался сосредоточиться на подготовке ужина, однако его мысли, ускользая, вертелись вокруг недавних изменений в его жизни. Его жена, с которой он когда-то делил радости и горести, ушла к другому мужчине, и хотя Ичиго не чувствовал остроты боли от этого ухода, глубоко внутри него притаилась странная пустота. Почему ему тосковать? Если она счастлива в объятиях кого-то другого, если в этот момент она даже не вспоминает о нём, то почему же он должен мучиться?       Вместо этого новое чувство нашло свое убежище в его сердце. С сожалением в его сердце тлел давно не потухающий огонек. Однако тень сожаления ложилась на его мысли, ведь у неё была своя жизнь, свое счастье и новый статус капитана тринадцатого отряда. Оба, как два корабля, проплывающие мимо друг друга в открытом море, были заняты своим курсом, и чёрт побери, их это устраивало.       Неопытные кулинарные навыки Орихиме оставили их с ним. Она не могла приготовить даже простейшие блюда, и эта роль, будто шапка, легла на Ичиго. Младшие сестры покинули дом, а его отец уже три месяца обитал в Обществе душ, в том месте, где живут только воспоминания. Однако одиночество не приносило ему страданий — напротив, в его душе царила какая-то удивительная гармония, которую он уже не надеялся обрести.       Его радовало то, что Орихиме не забрала с собой их восьмилетнего сына Казуи. Мальчишка, несмотря на отсутствие матери, верил в её скорое возвращение, когда Ичиго каждым своим словом старался вложить в него каплю надежды.       Внезапно, как гром среди ясного неба, раздался звук звонка в двери. Ичиго выключил конфорку, на которой тихо варился рис, и шагнул к двери. Синий фартук, прилипший к его телу, слегка колыхнулся, когда он открыл дверь. Его глаза расширились от недоумения, он ожидал увидеть кого угодно, но не её. И, честно говоря, в этот момент встреча с ней была последним, чего ему хотелось.       — Ичиго… — произнесла она, тон её голоса колебался между отчаяньем и безумной решимостью. — Мне… надоело быть той Рукией, что должна соответствовать ожиданиям других! Я хочу вновь стать собой, той самой простой Рукией, которая счастлива с мечом в руках и одной лишь мыслью о том, как убивать пустых. Мне надоело быть женой, матерью и уж тем более капитаном! Мне просто надоело…       Она, маленькая и хрупкая, стояла на пороге в пропитанном дождем платье, волосы прилипли к её лицу, а колени предательски дрожали, как ветки под натиском шторма.       Без лишних слов, Ичиго схватил её за локоть и притянул в дом, где тепло и уют обнимали его. Он произнес с некоторым упрёком, заставляя свое сердце трепетать от неожиданной близости:       — Ты с ума сошла?       В её ответе читался смешанный поток эмоций.       — Если ты не рад меня видеть, я просто уйду. У меня был выбор, я могла пойти к Урахаре, но надеялась, что ты меня примешь…       — Ты могла простудиться! — выкрикнул Ичиго, его голос звучал подобно грозовому барабану, когда за его спиной раздался быстрый топот детских ног.       — Тётя Рукия! Что вы тут делаете? — радостно воскликнул Казуи, которого совершенно не смутило появление женщины, стоящей перед его отцом.       Ичиго, бросив на Рукию быстрый взгляд, ответил за неё:       — Тётя Рукия пока поживёт у нас. Ты не против? — Ичиго дождался положительного кивка сына и лишь после отвёл женщину на кухню.       Когда они вошли на кухню, Ичиго решил включить плиту, но что-то привлекло его внимание. Его глаза метнулись, и, нахмурив брови, он увидел её силуэт в мокрой одежде.       — Почему ты ещё не в душе? Мда, оставлять тебя в такой одежде нельзя! — произнес он, готовясь разыскать для неё что-то сухое. — Иди в душ, я сейчас что-нибудь тебе найду, — всё ещё с легким подъемом голоса сказал он, надеясь, что она разберется, что делать.       Она, немного смущаясь, произнесла почти шёпотом:       — Ичиго, мне так неудобно… Прости. И спасибо.       Слова её были едва слышны, когда она исчезла в коридоре, а сам Ичиго, следуя за ней, воспринял это как начало чего-то нового и нестандартного.       ***       В ванной комнате царила невидимая, но ощутимая тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом воды, которая, хлестая по мраморной плитке, напоминала о том, что время неумолимо течёт, как эта струя, что накрывалась белыми брызгами и уводила прочь все мысли о поединках с пустыми. Рукия Кучики стояла под душем, позволяя каплям воды стекать по своему телу, как дождь, смывающий далекие воспоминания о безвозвратно утерянной сущности. Дождь, подобный тому, который сейчас льёт за окном, не только очищал, но и проникая в самые глубины её души, дразнил скопившиеся там внутренние противоречия, попирал попытки подавить их.       С каждым ударом воды о её кожу, вот уже касаясь её равнодушной тайны, в груди загорелось унылое пламя — внутренний конфликт, где материнство, капитанские обязанности и невзаимное стремление к любви боролись за место в её сердце, отзываясь звуками недовольства, что бесконечно раздавались внутри неё. Она чувствовала, как страх, как холодный ветер, пронзает изнутри её тело, оставляя за собой холодные мурашки. Почему ей удалось убежать из Общества душ, оставить всё позади, несмотря на обязательства, навязанные ей судьбой, предстоящие многообещающие бои и обязанности капитана тринадцатого отряда, которые когда-то наполняли её жизнь смыслом? Зачем она сбежала в дом Ичиго, ссылаясь на неприязнь своего мужа Ренджи, параллельно испытывая чувство вины за свое бегство, словно она предала всех, кого когда-либо любила и кто когда-либо нуждался в ней?       Рукия закрыла глаза, позволяя водным струям смывать этот внутренний конфликт, надеясь, что они заберут с собой все её страхи. Но, увы, с каждой минутой вода лишь подчеркивала, как беспомощно и бездумно она прислонилась к стене, внутренний голос с неумолимой настойчивостью шептал ей, что её желание свободы было эгоистичным. Она сбежала от семьи, оставив свою дочь и мужа, предав верность, которую когда-то сама кричала, и теперь, с каждой каплей, чувствовала, как её совесть терзает её, как язвы, что вскрываются на её душе.       «Как я могла оставить его? Как я могла бросить Ренджи и все, что значило для меня?» — вопрос, словно грозовой облако, витал в её сознании, не давая покоя и заставляя её внутренности свиваться от страха. Необходимо было быть капитаном, защищать своих людей, но в то же время, нежно воспитывать ребенка, а вместо этого она, сбежав, думала только о себе и о том, насколько тяжело ей носить эту ненавистную маску матери и жены, в то время как её сердце откликалось лишь на зов жизни, которую она желала вести.       Стены ванной, окаймлённые аквамариновыми плитками, казались ей холоднее, чем волнение в душе, и каждый раз, глядя в стальную стену, она видела лишь бледное отражение самой себя — истощённой, уставшей от борьбы, лишенной любви. Образ Ренджи, с нежной улыбкой на лице, начавшей однажды казаться ей родной и заботливой, теперь стал невыносимым грузом; её сердце било тревогу, словно спрос на капитальное решение на острие меча.       Вырываясь из водной пелены, она попыталась угнездить в себе поток решений, но каждое её воспоминание о долгих боях и детских смешках её дочери лишь усиливало внутренние терзания. С каждым мгновением, проведённым под прохладными струями, Рукия понимала, что её собственная душа истощена, и наконец, решимость оставлять все предыдущие обязательства и стремиться к новому счастью становилась всё более уверенной. Возникая вновь и вновь, как морская волна, она осознавала, что не может больше быть жертвой или хранительницей своих страхов. Параллельно ей витала мысль об Ичиго, о том, как спокойно и просто он принимается быть собой, а она, она будто бы запуталась в рутине, о которой не мечтала.       Наконец, когда вода исчезла, оставляя лишь легкий пар, она почувствовала невероятную тяжесть на своих плечах. В момент, когда Рукия обернулась и потянулась к полотенцу, мысли о новой жизни, о возможности перезапустить все, начали представляться как свет в бескрайние просторы туманных горизонтов. Она понимала, что еще не всё потеряно, и внутри неё, под давлением всех этих подозрений и страхов, сквозит незабываемая решимость — шагнуть навстречу своей свободе, какой бы непредсказуемой она ни была.