Never Tear Us Apart

Они сидят на крыше школы, как и неделю назад. Дежавю бьет по голове, окунает в тот день, и Тэхен бы не раз прожил те моменты по второму, а может и третьему кругу. Небо затягивается свинцовыми тучами, весна в этом году слишком унылая. Он привык к солнцу, лужам, безоблачному небу и запаху свежести. Все, что чувствуется сейчас, это сырость, духота и желание побыстрее пойти домой, зарыться в одеяло с головой и перечитать любимого Брэдбери. Осенняя весна. Чонгук учит его правильно держать сигарету, вдыхать, как можно медленнее. Получается неважно, но Тэхен старается. Зачем, правда, не знает, но хочется безумно. Наверное, виной всему накопившийся стресс за эту жизнь неделю, но кого это волнует. Он снова закашливается, на глазах выступают слезы; дым осядает в легких, сдавливает грудную клетку. Тэхен дышит прерывисто, смаргивая непрошеную влагу, и смеется, заглядывая в глаза напротив. — Как ты куришь это? Чонгук молчит, только выпускает клубки дыма. Тэхен мигом оказывается рядом, вдыхает ядовитую дрянь, теперь уже не жмурясь. — Окей, я это в рот больше не возьму. Чонгук прыскает, роняя сигарету, в глазах черти бегают, а с губ срываются пошлые шутки. — Кретин, — шепчет Тэхен так, чтобы Чонгук услышал. И он слышит. Глухое «Согласен» в ответ вызывает мягкую улыбку на губах, которые срочно хочется поцеловать. Чонгук водит носом по щеке, оставляет след, к губам прикасаться не спешит — наслаждается чужими вздохами. Дразнит. У Тэхена глаза закрыты, открыть боится — утонет. Чонгук им любуется. Мягкой кожей, дрожью ресниц, едва заметной родинкой на кончике носа, потрескавшимися губами, которые Тэхен постоянно облизывает, пшеничными волосами, развивающимися на ветру. Чонгук любит в нем всё. И пусть идеальных людей не существует, Тэхен именно такой. Со своей робостью, но дерзостью, открытостью, но смущением. Тэхен любимый. Чонгук ему еще не раз об этом скажет и докажет обязательно.

У Чонгука под сердцем высечено Ким Тэхен.

Тэхен больше не терпит, первый тянется. Целует неумело, но так сладко, как никто другой. Чон чувствует бальзам со вкусом женьшеня, лижет мягко, не с былой настойчивостью. Тэхена ведет, он этими эмоциями захлебывается и тонуть теперь не страшно. Утопленников двое. Вплетается обеими руками в тёмные волосы, прижимается теснее, обещает себе никогда не отпускать. Чонгук ловит его сбитое дыхание, от губ отрывается, целует в алеющее ушко, успокаивая. Они нехотя отрываются друг от друга, дышат загнанно. Возвращаться в реальность не хочется, она серая и унылая, зовет на урок. — Чонгук, я-я. — договорить ему не дают, обрывают на полуслове. — Тише, — отбрасывает чужую прядь со лба, — я знаю. Иди сюда. Тэхен к нему прижимается, чувствует родную руку на бедре. Чонгук водит по джинсовой ткани, носом тычется в волосы. Ему бы сорвать эти чертовы джинсы и губами к молочной коже прикасаться, выбивать стоны, вгрызаться в спелые губы, а не сидеть на пыльной крыше богом забытой школы. — Я скажу своим друзьям. Тэхен моргает. — Что? — Ты слышал. — Зачем, Чонгук? Лишние слухи, лишние проблемы. Господи, что с нами будет, мы же — — Я разберусь с этим дерьмом. Просто будь рядом. Тэхен тяжело вздыхает, мысленно готовясь к худшему. — Буду.

***

— Кого я вижу! Сам Чон Чонгук решил вспомнить о нас! Небольшое помещение гаража захламлено всякой ненужностью, напоминая хозяину, что пора все это разгрести. Чон ловит летевшую в него банку пива. Он даже рад, на трезвую голову смелости бы не хватило. — Где пропадал? Мы, блять, скучали по тебе, чувак. Чонгук мысленно сжимается от этого «чувак». Хочется уйти от сюда прямо сейчас, забрать Тэхена и уехать к морю, чтобы не слышать пьяный и накуренный бред его скоро уже бывших друзей. Чон кривится, но отвечает: — Дела, — и отхлебывает пива. Оно не вкусное, всегда было дерьмовым, зато дешевым, как и его покупатели. — И чем же? — Чжихён кривит губы в мерзкой улыбке, Чонгук бы ее стер голыми руками. В комнате наступает тишина, пять пар глаз устремляются прямо на него. У Чонгука внутри фейерверки, дикое желание выложить все карты на стол и сорвать куш в виде охуевших лиц, которые за столько лет уже в печенках застряли. Чонгук чиркает зажигалкой, улыбается мыслям, вскидывает голову к потолку и смеется. На него смотрят как на прокаженного, Чон эти взгляды знает. — Помните, с чего все началось? — он уже не улыбается, всматривается в лицо когда-то самого близкого друга и усмехается. Тот непонимающе ведет головой, немой вопрос задает, Чонгук продолжает. — Миндже, помнишь? В пятом классе ты первый раз опустил какого-то мальчишку в унитаз? Второго избил на заднем дворе школы, третьего уже я, — Миндже дергается: — И что? — Люди меняются. Я изменился. Тебе ничего не поможет. Вам тоже, — Чон небрежно указывает на остальных, — Забавно, ведь чтобы понять, какое дерьмо я творил, мне понадобилась просто почувствовать другого человека. Миндже, помнишь Минки? — у Чонгука пальцы дрожат при одном воспоминании. — Закрой рот, Чон! — рявкает Миндже. — Ты же любишь его, а уберечь свое не смог. Как печально, — Чон цыкает, намеренно раздражает, знает, что по больному бьет. Миндже уже сдерживают остальные, чтобы тот не набросился, а в глазах слезы застывают. Чон прекращает, но говорит: — Так вот я свое уберегу. Тот замирает, с места не двигается, лишь спрашивает, кто он. — Тэхен. Миндже прыскает, заходится смехом. — Тот псих, который тебя рисует. Бедняга Чон. Только сам с катушек не слети. — Захлопни ебало, или я помогу сам. — Ты ему также говорил, а может, и говоришь. Вдруг, он мазохист, кайфы ловит, да, Гук? Чонгук с места срывается, никто его не держит, бьет наотмашь, держит крепко, заносит кулак еще и еще, пока из чужого носа не брызжет кровь. Чон отходит, нервно смотрит на сбитые костяшки, мельком смотрит на Миндже, прижимающего к кровоточившему носу руку. Кто-то протягивает ему платок. Благородные суки. — Наша с тобой разница в том, что я свои ошибки вижу и исправляю их, ты же видишь, но продолжаешь. Минки любит тебя, он бы тебе все простил, только ты конченный эгоист. Никто не полюбит тебя так, как он. Мерзкий кусок дерьма. Миндже взгляд не поднимает, тяжело сглатывает, кидает в спину «уходи». Стыдно. Не так представлял Чон разговор. Все должно было быть по-другому. Чонгук последний раз оборачивается на бывшую компанию, разочарованно хмыкает и уходит. Теперь уже навсегда.

Уходя, гори красиво. Гори и сжигай.

***

Чонгук настойчиво звонит в дверь, нервно постукивая по стене. Тэхена нет дома, а может просто не открывает, сидит там, по ту сторону, молится, чтобы Чон ушел. Пусть лучше так, чем носился бы по ночному району, полным ублюдков. Гук уже собирается уходить, как дверь отпирается, а на пороге стоит заспанный Тэхен. С гнездом на голове, в большой растянутой толстовке, доходящей до бедра. Он трет глаза, пытаясь проснуться, все никак не может привыкнуть к подъездному свету, щурится. Чонгук его разбудил. — Чонгук? Ты что тут делаешь? Уже поздно и- Чонгук прерывает его, заключает в объятия, голову к себе прижимает. Целует целомудренно в лоб, глаза, нос, оставляет поцелуи по всему лицу, окутывает теплом, как никогда раньше. С Чонгуком каждый раз, как в первый. Сквозняк лижет ноги, напоминая хозяину квартиры закрыть дверь и надеть носки. Тэхен последний раз целует Чона в ключицу, отрывается, шепчет: — Проходи. Тэхен ведет его на кухню, ставит две чашки на стол, одновременно набирая чайник. — У меня есть торт. Шоколадный. Ты любишь шоколад? — Я тебя люблю. Тэхен моргает, ложку с тортом во рту задерживает, в себя прийти не может. Чужое «люблю» воспринимается как шутка, ложь. Не может человек, причинивший столько боли, говорить такие сокровенные слова. Он вообще не может чувствовать, так не должно быть. — Перестань шутить. — Тэхен, я люблю тебя больше всего на свете. У Тэхена слезы наворачиваются, уже норовят потечь по впалым щекам, Ким уже не сдерживается, он ведь не в школе. — Десять лет, Чонгук, — Тэхен тяжело сглатывает, но продолжает, — десять лет я ходил в школу со страхом. Но страшнее было влюбиться в тебя. Я-я, Господи, я бы тебе так вмазал, но я любимых не бью, а ты бьешь, — он не замечает, как слезы уже градом льются бесконечной рекой, Чонгук пододвигает стул к нему, утягивает на колени, шепчет, что больше не отпустит, не обидит, будет как самый ценный артефакт беречь. Мокрые щеки ладонью протирает, а у самого влага в уголках скапливается. Чонгук целует горько, почти отчаянно, чувствуя соль на губах. Тэхен мелко подрагивает в руках, но быстро расслабляется, позволяет сильным ладоням в себе растворить, привязать. — Я тебя ненавижу, — Тэхен всхлипывает, голос сипит, но добавляет чуть тише, — но так люблю. Этой ночью они спят бок о бок, переплетаясь ногами, тычась друг другу в шею холодными носами, со скинутым одеялом, но вместе. Хорошо, что мама в ночную, иначе объяснять наличие полуголого парня в кровати было бы неловко.

***

Утром Чонгук просыпается от приятной щекотки. Тэхен лежит на его груди, волосы растрепались в разные стороны, лезут в глаза и рот, но для Чона все равно это лучшее утро. Тэхен водит пальцами по оголенному торсу, очерчивает кубики пресса, поднимается выше к соскам, чуть задевая ногтем вмиг затвердевшие бусинки. — Детка, — Чон хрипит севшим утренним басом, вызывая табун мурашек у Тэ. Он поворачивает голову, встречаясь с теплым взглядом, вяло улыбается и тянет сонное «доброе утро». Чонгук тянется за утренним поцелуем, но Тэхен с воплями отталкивает его. — Марш зубы чистить! — щелкает по носу, заодно наблюдая за хохочущем Чонгуком, — Ничего смешного! Поцелуи с нечищеными зубами только в совместной жизни! — Я готов съехаться уже завтра. — Придержи коней, Чон, я еще успею наготовить тебе яичниц по утрам. — Вообще-то, панкейки. — И их то-, стоп, что? Откуда ты- — Твой дневник. — И его ты тоже видел? Так, все, бегом в ванную! — кричит Тэхен, запуская подушку прямо в лицо Гуку. Тэхен стоит у плиты, готовя завтрак. Чонгук сидит за столом, любуется предоставленным видом на голые бедра, которые хочется поцеловать моментально. — Прекращай пялиться, — дежавю. Чонгук усмехается. — Заставь меня, — Чонгук смотрит, оттягивая языком щеку, тем самым заставляя чужие щеки покрыться румянцем. Тэхен закусывает губу, но не отвечает, вновь отворачиваясь к плите, на которой уже подгорает яичница с беконом. — Что с друзьями? — С ними покончено. Они тебя не тронут. — А других? — Тэхен тяжело сглатывает. — Других, думаю, тоже. — Хорошо, — Тэхен жует губу, мысли разрывают голову, подбрасывают новые вопросы, которые хочется задать прямо сейчас, — Чонгук, я-я… — Тэхен, все в порядке. Мы будем в порядке. Все хорошо. — Я верю. И никто не знает, на что именно Тэхен ответил, но зато они оба знают, что это «верю» было главным словом для Чонгука. Тэхен ему верит.

***

— Чонгук, господи, отвали, ах, — Тэхен скулит на очередной укус в шею, извивается под чужим телом, — Чонгук, нам нужно заниматься, скоро экзамены, — очередные слова тонут в сотом поцелуе. Чонгук не дает улизнуть, высасывает душу. — Не могу, малыш, слишком долго ждал. Тэхену тоже хочется, а сопротивление, как говорят, бесполезно. Ким ведет рукой по напряженной под футболкой коже, мысленно восхищается сильным телом и напоминает себе «это мое». Они с Чонгуком уже два месяца. Два месяца украденных поцелуев в школе, ночных прогулок, встреч на крыше, разговоров до утра, и пожеланий сладких снов. Тэхен, наконец, выныривает из своих мыслей, растегивает чужой ремень, удивляя себя и Чонгука. — Зато как сопротивлялся, — хмыкает Чон. — Заткнись, — шикает на него Тэхен, вжикает молнией на ширинке, буквально сдергивая узкие джинсы с лежащего Гука. Весь запал быстро проходит, когда Тэхену предстает вид полуобнаженного парня. Тэхен громко сглатывает, глаза в сторону отводит, сразу же теряясь. Чонгук у него первый, он это знает, но страшно безумно. — Не нервничай, это всего лишь я. Все хорошо. Чонгук укладывает его спиной на мягкие простыни, гладит по тыльной стороне ладони, шепча ласково «не бойся». Тэхен по-тихоньку расслабляется, глаза прикрывает. Смотреть на то, как Чонгук достает смазку и презервативы ужасно смущает. Чонгук водит по бедру, целует коленку, раздвигает ноги. — Ты прекрасен, не зажимайся. Тэхен прерывисто дышит, комкая и так мятую простынь, слова Чонгука впитывает, заставляет себя расслабиться. Чонгук целует внутреннюю сторону бедра, выдавливает немного смазки на пальцы, приставляет к розовому входу. Тэхен узкий, очень узкий. Стенки плотно обхватывают палец, Чонгук вводит глубже, ловит чужое дыхание. Тэхен держится, только жмурится сильно и дышит тяжело, когда второй входит тяжелее. Чонгук прокручивает, вытаскивает, вновь загоняет внутрь, сгибает, пытаясь нащупать то, что облегчит боль. На третьем пальце Тэхен скулит, пытается соскользнуть, но Чонгук мягко давит на низ живота, приказывая опуститься. Взмокшие прядки прилипают ко лбу, слюна скапливается в уголках губ, с которых срываются первые стоны. Чонгук снова сгибает пальцы внутри, а у Тэхена бедра подбрасывает. — Тише, тише, — Чонгук повторяет, словно мантру, гипнотизирует. Тэхен стонет громко и сладко, заставляет собственный член дергаться. Он хватается за руку Чонгука, крепко сжимая в своей, когда четвертый входит особенно резко. Из глаз льются слезы наслаждения, а с члена капает вязкая капля естественной смазки. Тэхен тянется к нему, но Чонгук в тот же момент бьет по руке, убирая назад. — Кончишь без рук. Тэхен выгибает спину до хруста, зарывается лицом в подушку, глуша собственные крики. — Чонгук, пожалуйста… Гук аккуратно вытаскивает пальцы, вытирает об простынь, слыша разочарованный стон. Тянется к презервативу, но тут же медлит, замечая немой вопрос в глазах. — Я чист, ты тоже, давай без этого, Гук-и. Смазывает член гелем, приставляет алую головку, медленно толкается. Тэхен запрокидывает голову, не дышит, Чонгук без разбору шепчет успокоения, просит потерпеть, слизывает слезы, крепко держа руки в своих. — Потерпи, потерпи, скоро станет легче. Тэхен сжимается сильно, так, что даже Чонгуку больно. Он останавливается, дает привыкнуть, смотрит в чужие глаза, полные слез, целует каждый пальчик. — Двигайся, прошу. Чонгук постепенно ускоряет темп, а боль постепенно сходит на нет. Тэхен чувствует себя таким заполненным, чувствует, как стенки сжимают толстый член, чувствует каждую венку и изгиб. Чон меняет угол, выбивая из Тэхена крики. Он мечется по постели, сжимается сильно, Тэхену слишком хорошо. Он чувствует губы, заглушающие стоны от особо резких толчков, на своих, стонет беспомощно, цепляясь руками. Чонгук входит на всю длину, снова и снова попадая по простате. Тэхен себя уже не контролирует, кусает ребро ладони, плачет навзрыд и тихо поскуливает от ощущений. — Чонгук, я хочу кончить, — Тэхен всхлипывает, член дергается при каждом толчке, требует касания. — Нельзя, малыш, ты можешь и так. Тэхен на это только сильнее вскрикивает, боль с наслаждением смешивается воедино, заставляет в беспомощности кричать. — Кончай, детка. Тэхен плачет, слезы тонут в одеяле. Бедра дрожат, пока член выплескивает белесую сперму. Чонгук внимание не обращает, сквозь оргазм двигается жестче, доводит до исступления. Тэхену кажется, что сознание уплывает, внизу все горит, а тело тяжелеет. Он чувствует чужую сперму, заполняющую его до краев, чувствует, как дырочка судорожно сокращается от внезапной пустоты. Тэхен хнычет, касается припухшего отверстия, ощущает, какое оно расстраханное, а сам дрожит, как осиновый лист. Тэхен чувствует мокрый язык между ягодиц, зажимает ноги. — Чонгук, — скулит тихо, — Чонгук, не надо, — все мольбы остаются где-то на задворках сознания, когда язык скользит внутрь, очерчивая края, засасывает кожу вокруг, лижет, — ах, боже, пожалуйста. Тэхен все еще чувствительный после оргазма, Чонгук это понимает и сразу останавливается, обещая продолжить начатое утром. — Ты, — Тэхен грозно смотрит на него, но выходит все равно слишком ласково, — мы должны были заниматься, о чем ты думаешь, бестолочь. — Ты сейчас получишь, — устрашающе тянет, обхватывая чужую лодыжку. Тэхен визжит, быстрее натягивая на себя одеяло. Смеется громко, Чонгук бы этот звук на будильник поставил, каждый день вовремя просыпался. Счастье в мелочах, но у Чонгука она одна, большая, пахнущая домом, и, главное, любимая. Тэхен обязательно приготовит ему панкейки, а Чонгук расскажет про каждое тату, они съездят в Италию и заночуют на пляже. Ведь они молоды.

Не навсегда, но навечно.