Балаган или конец дискотеки

Как обычно бывает в фильмах про любовь: пара расстаётся, потому что им мешает внезапно возникшее расстояние, но ведь их любовь сильнее — она все выдержит! Расставание обычно происходит где-нибудь в аэропорту, и пара страстно сливается в поцелуе прямо на глазах у окружающих, а те им аплодируют, вытирая слёзы, но предварительно кто-нибудь из возлюбленных обязательно должен обежать весь аэропорт, чтобы признаться второму в любви. Красота, ёпт. Мирон почему-то представлял их со Славой расставание примерно так же: они встретятся под какой-нибудь березкой и будут долго обниматься, твердя, как станут скучать. Естественно, пойдёт дождь, запоёт какой-нибудь соловейка, а бабочки принесут им венки из ромашек. На деле все было совсем иначе. Будильник не сработал, а летать Федоров не умел — удивительно, блять! Парень открыл глаза и лениво потянулся, с грустной улыбкой глядя на сопящего под боком Славу. Он подумал, что проснулся раньше будильника, поэтому не спешил, но потом ему позвонил Ваня и заорал, цитата: «Ты где, блять, шляешься? Опоздаем же! Срочно лети на остановку». А Мирон летать по-прежнему не умел, поэтому в темпе вальса начал будить хахаля. — Ой, блять, разорался! — Слава так просыпаться очень не любил. — Сейчас домчу тебя, только не гуди. Где берёзки? Гдё соловьи? Где романтика? В жопе все! Мирон не считал себя особо суеверным, но сейчас откровенно хотел верить в то, что знаки бывают. Он подумал, что, быть может, раз он опоздал, то так и надо, что не стоит ему никуда ехать, а лучше остаться — мало ли? Но вслух он этого, конечно, не сказал, потому что сто процентов Слава назовёт его долбоёбом, а потом ещё и бросит. В итоге они быстро собрались, и Слава оседлал свой старый мопед, который только-только починил после злоключений деда. Мопед Славы как раз умел летать. Федоров уселся сзади и крепко прижался грудью к спине Славы — это, увы, были их единственные последние объятия на сегодня, и Мирон ощущал это изначально, так что старался проникнуться по-полной. Они летели через лес с теми самыми берёзками, чуть не ёбнулись раз двести, наезжая на кочки. А Слава спешил, как никогда, потому что боялся, что у Мироши будут неприятности. Прощались секунды две: когда они приехали, задорно скача по кочкам и смачно матерясь, их уже ждал автобус. Спасибо, Ваня, кстати, что договорился с водилой подождать минутку. Слава коротко чмокнул Мирона в его лысинку, а после хорошенько шлепнул, подгоняя. Мирон давно так быстро не бегал, но успел, ещё заметив, как Светло машет ему лапкой и что-то орет. Усевшись, он взглянул в окно, видя, как машет и Слава, и лишь теперь понял, что всё, конец. Он будет пахать ближайшую неделю, а то и две, и это точно. Возможно, он излишне драматизировал, но факт: увидятся они совсем нескоро. В лучшем случае через пару месяцев. Сидя в автобусе, Мирон и Ваня молчали. Оба. Они смотрели сперва на парней, которые грустно улыбались, и думали, как очень хреново, что они не приезжали сюда ранее. В Михайловке было всё: безумный угар, пьяные танцы, вкусная еда, тёплый приём, а ещё два умопомрачительных долбаёба, которые сильно разбавили их скучную жизнь. А впереди Питер и историчка-склерозница, тупые однокурсники, холодные стены квартир, еда из пакетов и долгая тоска длиною в жизнь. Свежий воздух сменится смогом, тишина и пение птиц — гулом машин. Теплые объятия — серыми надеждами. А ещё ожидание: долгое, пленительное и до одури беспокойное. Автобус тронулся, и до знака с перечёркнутым словом «Михайловка» дышалось куда легче, хотя машина пыхтела, словно вот-вот умрёт. Лучше бы он и взаправду сломался прямо сейчас.

***

— Ой, ребят, я тогда так торопилась, — фраза, после которой Фёдоров едва не зарыдал, как и стоящие рядом однокурсники. — Простите. Женя из-за одной-единственной ошибки куратора не полетела на юга, хотя всегда мечтала увидеть море. Саня прилетел домой из Чехии, где его ждала невеста. Дима бросил приставку, хотя он пострадал меньше всех, как они думали, но по факту парень потерял драгоценные часы. Ваня и Мирон разменяли маленький рай на уголок унылого существования и ощущали себя полностью разбитыми. Фёдоров, как чувствовал, не хотел ехать. В принципе, было достаточно пригнать в сентябре и заполнить все бумаги, но ребята думали, что им пизда, поэтому мгновенно очутились в стенах храма, мать его, знаний и разбившихся мечт. Полчаса и одно короткое «простите, ребята», и возникло яростное желание разъебаться об стенку, но они выдержали. Ваня тут же отписался Ване, недовольно качая головой. — Слава назвал нас долбодуриками и лохами, — озвучил Евстигнеев. Мирону стало легче. Вообще Фёдоров немного завидовал Ваням, потому что сам Слава ходил с древним филипсом, который при звонках глючил, но зато им можно было колоть орехи. Возможно, поэтому он и тормозил. У Светло же была основательная мобила, благодаря чему Вани часто списывались и слали друг дружке селфи. Пидоры счастливые. Мирон пытался с утра дозвониться Машнову, но тот был вне зоны действия сети, и он догадывался почему: у Славы ещё была замечательная привычка забывать про телефон, из-за чего тот без конца разряжался и лежал так по неделе. Казалось бы, проблема решена, валите обратно, ан нет. Помимо учёбки у ребят были неудобности с иной стороны: Светло пропадал на работе, как и Слава, потому что середина августа. Если бы они сейчас приехали, то увиделись бы на пару часов, а потом вновь куковали одни, и при всём этом до занятий оставалось меньше двух недель. — Следующий автобус завтра утром, — сказал Мирон, искоса глядя на Ваню. — Я уже фотосессий набрал на всю неделю, — признался тот. Класс. — Перенеси. — Это и так перенесённые. Я же не планировал поездку. Занавес. По сути, проблемы были ничтожными, но бессилие так выматывало, что выть хотелось. Они топнули в кафе, где молча жрали безвкусную еду. Ваня не отрывался от телефона. Накатила сраная апатия, Мирон вдруг вспомнил, что у него вообще-то тоже тонна дел, которые он некогда перенёс, так что ехать не вариант. К тому же, мать наградила его подработкой в библиотеке, на которую ему топать через три дня и которую он не мог похерить, ибо чего он семейный бюджет прожирает — нефиг шиковать, надо работать. Пошёл дождь и Мирон вспомнил берёзки и соловьёв, которых у него не было, а ещё одного долбоёба в деревне, который, по словам Вани, уже был в щи.

***

— Миша явно что-то подозревает, — прошипел Слава. — Давай его в сарае запрем. Светло хихикнул, после чего вытянулся, говоря тихо, как он думал, но на деле крича. Как только в Питере не услышали? — Если мы запрем Мишу, он точно все поймёт! — Что поймёт? — поинтересовался сидящий рядом Миша. В Питере не слышали, зато в пределах комнаты заметили сто процентов. Ваня взглянул на Славу, понимая, что это ебаная подстава. Славе же скучно. Машнов гадко ухмылялся, глядя через ублюдские очки. Засранец. — Что мы пидоры, — честно признался Светло. Иного выхода он попросту не видел, ведь это Миша. — Я это и так знаю, — спокойно ответил Миша. — Столько лет с вами знаком. — Совет вам да любовь! — крикнула Степана, звонко хихикая. Серьёзно — это не про этих ребят. Для них любая муть — шутки да прибаутки, а Славе было по-прежнему скучно. Теперь ему с ними не так весело и задорно: он недавно перешёл на новый уровень. Несерьёзные уже не впечатляли, как и подставы Светло. Он стал какой-то домашний, хотел обнимашек у костра и завести кур и, быть может, ещё козу, ходить на рыбалку по выходным, а утром есть свежую яичницу, приготовленную любящими руками. А ещё он стал зависимый от своей лысой карлицы, но про сие знал лишь Светло. Стоило у них появится общeй тайне, как они стали ещё ближе, что, собственно, и должен был понять Миша. Однако Слава относился ко всему проще. Всегда. Парни уехали домой чуть больше недели назад, и это время пролетело моментально, что удивительно. Машнов пил, работал, разбирался с Михалычем, помогал бабе Маше. В общем, дел было валом, из-за чего он нечасто возвращался в жизнь, где ему чего-то не хватало, а точнее — кого-то. Они несколько раз созванивались, и Слава решил частично преодолеть свой похуизм касательно ряда вещей: он уже не забывал про телефон, чуть меньше трепался, стал внимательнее. Ваня приезжал к Ване целый один раз. Они выпали из жизни на пару дней, пока Евстигнееву не пришлось уезжать обратно. Слава недолго прикрывал его, твердя, что тот заболел, а сам впал в пиздострадания. Оказывается, получить чужое сердце недостаточно — нужно ещё удержать. В их случае, ждать. Слава его получил, но сейчас он был вынужден терпеть, преодолевать жгучее желание: у него был Мирон, но Мирон далеко, а это было даже хуже, чем когда Слава думал, что его чувства невзаимны. Вроде они вместе, а всё-таки контакта не хватало очень сильно, поэтому он и убегал, но убегал по-своему, то уходя в работу, то киряя. Завтра должна была быть суббота, и Ванин Ваня обещал приехать и остаться до понедельника. Мирон Славе ничего на этот счёт не говорил, а Слава и не спрашивал, потому что знал, что со вторника ребята возвращаются в учёбу, а Федорова ещё и припахали по вечерам. Навязываться Машнов ой как не любил. Вчера вечером они обсуждали погоду, работу, а потом Слава начал ныть, говоря, что соскучился по лысой заднице и что он устал дрочить. Мирон лишь смеялся, но потом сдался и признался, что тоже скучает. Но одно радовало: о расставании не было ни речи, ни мыслей, так что в этом плане Слава был спокоен. Хорошо ужравшись, Светло и Слава предприняли попытку дойти до дома — уже не столь важно до чьего. Дошли до хатки Светло, где и упали. В голове было пусто, а это хорошо, потому что не мучает одиночество, которое в край заебало. Слава обнял Гришу и одеяло, после чего провалился в сон. Утром он услышал шуршание, решил, что от него убежал кот, отрубился обратно. Потом парень ощутил лёгкое и холодное прикосновение к своей щеке, нежный чмок в ухо. — Подъём, Машнов! Война! Гуси нападают! — громкий крик и тихий смех. — Я слишком хочу спать, чтобы поверить тебе, — прохрипел Слава. — И в тебя. Честно, он почти решил, что к нему окончательно пришла белочка. Лысая белочка. — Ваня сказал, чтоб мы уёбывали, — продолжила лысая белочка. Славу вновь приятно погладили, потрепали волосы. — Бля, хуй на него! — решил он, медленно поднимая руку и хватая беличью ладонь, целуя её, а после утягивая её на себя, вынуждая лечь рядом. Вдруг стало совсем тепло, и Слава почти не слышал криков друга: он просто притянул Мирона ближе, накрыл себя и его одеялом с головой и полез целоваться. Наверняка, от него несло, как от конченого алконавта, но Мирон не оттолкнул его, устраиваясь удобнее и отвечая, зарылся ладонью в волосы, позволил нависнуть сверху и долго целовать. — Алё, вы чё притон тут устроили? — послышалось сверху. Слава на секунду оторвался от желанных губ, задумавшись, но потом Мирон сам взял его за ворот, касаясь губами ямки под носом, а затем засасывая верхнюю губу, так что Слава положил на всех болт. Уж больно ждал он свою белочку. Под одеялом было жарко, а из-за накала между ними голова кружилась, но парни каждый раз оттягивали своё расцепление, про себя твердя, мол, еще секундочку. Внизу живота начало тянуть, и Слава решил, что пора. Он резко откинул голову назад, сбрасывая одеяло и смотря помутневшим взглядом на покрасневшего Мирона. — Привет, что ли, — сказал он, оглаживая бока Мирона. — Ага, — кивнул Фёдоров, ловя вертолёты от нехватки воздуха. — Салам. Ожидания стоили того, чтобы вот так зажать Федорова, хоть ему и не особо нравилось, как много они длились. Мирон зажимал его бока коленями, гладил шею, пока Евстигнеев отвлекал недовольного Светло в соседней комнате. Они так удобно устроились, что и вставать-то не хотелось, но Мирон решил, что тогда Ваня их точно прибьет. — Я мучился, с ума сходил, а ты так, значит? — наигранно возмущался Слава. Мирон промолчал, поскольку этих слов даже в шутку хватило, чтобы его проняло. Для обалдуя Слава был чересчур милый. Они оставили друзей и топнули к бабе Маше, которая их уже ждала с завтраком. Мирон рассказал, что приезд для него самого — большая неожиданность, поскольку его не хотели отпускать на выходные, но он пару раз задержался вечером, и вот он результат. Славка широко улыбался, донельзя довольный: всё-таки такие отношения не для него, но он готов привыкнуть. Если они и этого не выдержат, то нахуй им вообще весь этот балаган с ненастоящей любовью? А тут, считай, отношения, проверенные расстоянием. — А ты сам переезжать никогда не думал? — вдруг спросил Мирон. — Я не говорю про сейчас, а вообще? Слава задумался. Вопрос интересный, потому что он именно что думал. — Я не уверен, что захочу жить в городе, — решил Слава. — Ты пробыл здесь некое время и должен понимать, почему. И Мирон понимал, но был ряд огромных «но». Здесь не было работы, не было всего того, что даёт привычный ему город: интернет, тонна развлекательных центров, да хоть те же удобства квартиры. Почему-то это было первое, что пришло ему в голову. А ещё не было надежды на то, что жизнь станет резко иной. Жители города разительно отличались своей зажатостью, что, без сомнений, не являлось ничем хорошим, воздух, как и общество, был загрязнён, он был необратимо засран, но всё это было реально стерпеть, потому что плюсы несколько перекрывали минусы. Для Славы, привыкшего жить в селе, плюсы города были ничем по сравнению с преимуществами деревни. — Я переехал сюда лет пять назад, — начал Машнов, — и здесь мне лучше дышится. И я не про воздух сейчас. Мирон его понимал, но отказываться от привычной для себя среды не собирался. — То есть, — предположил он, — ты хочешь прожить здесь всю жизнь? Для Мирона его ответ был конечным — от него зависело всё. Почему-то раньше он не придавал этому значение, но пару дней назад понял, что это самое важное. Он не делал долгосрочных ставок, не думал о том, что проживёт со Славой всю жизнь, ведь думать об этом сейчас было бы глупо, но какие-то планы иметь должен был. Как минимум он должен был знать, разбегутся они из-за какой-нибудь беременной Василисы или из-за элементарно разных взглядов на жизнь. И Мирон по-настоящему боялся ответа Славы, но сам Машнов знал свои мысли уже давно. — Я хочу прожить здесь до тех пор, пока там не появится то, ради чего я готов променять всю эту прелесть, — он развёл руками, — у меня здесь работа, друзья, а ещё полоумный Михалыч, но ради лучших перспектив я могу сдаться. И это, пожалуй, было лучшее, что он мог сказать. — Если наши отношения зайдут так далеко, что я не смогу прожить один неделю, то жди в гости, дорогуша, — добавил Слава, — с тебя хата, с меня развлечения. — Приедешь на тракторе? — с улыбкой спросил Мирон. — А как же иначе? — Тогда не забудь ту охуенную настойку. — Сразу канистру возьму. Для вас не жалко. Они дошли до дома довольно быстро. Баба Маша откормила их, и парни заранее условились не говорить про их необычные отношения, притворяться просто друзьями, что было легко. Слава, как всегда, неприлично шутил, Мария Ивановна его за это ругала, но смеялась. Мирон ощутил себя так комфортно, что от и до понимал слова Славы: здесь реально по-другому дышится, здесь хорошо, а ещё стены не давят. — Я буду приезжать чаще, — сказал он, отвечая на вопрос бабули, — честное пионерское. — Ну слава Богу! — разошлась женщина. — А то Слава всё самое вкусное съест, пока ты там бургерами питаешься. Мирон коротко засмеялся, вспомнив одну похабную песенку, но сделал вид, что всему виной слова бабушки. Нет, он точно зачастит сюда — никак иначе. Они просидели с часа два, просто болтая. Слава под столом несколько раз гладил его колено, делая вид, что чешет ногу. Ну соскучился парень — что поделать? — Кстати, Слав, — начала Мария Ивановна, — Мироша сказал, что ты ему панамку ту дал. Ты где её нашёл-то? Машнов уже и думать забыл про неё, благоговейно напиздев Мирону в тот раз. Но сейчас он был готов признаться. Почему-то сейчас он хотел это сделать. — Да я мелкий был, — начал он, — лет семь мне было, а Мироша, — он выделил это специально, — тогда к вам приехал и носился везде с ней. У него тогда ещё волосы длинные были. Ну я и подумал, что он — девчонка, а там, естественно, докопался — я же нормальный парень был, а у нас тогда война с девчонками была. В итоге Мироша убежал в слезах, выкинул шляпу, а я подобрал, думал, потом отдам, но забыл. Вот, недавно нашёл. Всю вторую половину рассказа Мирон смеялся в кулак. — Ну чего? — Лет семь было? — спросил Фёдоров, на что Слава кивнул. — Ты меня старше на три года, — пояснил Мирон, — а я лет до девяти тут не был. Слава вытянулся. Но он точно помнил каре, длинный шнобель и крокодильи слёзы. — Это Катька была, наверное, — решила баба Маша, — они с Мироном чем-то похожи. — Какая Катька? — Сестра двоюродная. Слава почесал подбородок. Ну и какого хуя он тогда всю жизнь думал, что его первая любовь — мальчик? Он взял Мирона за подбородок, поворачивая к себе. — Да похожи они, — повторила Мария Ивановна, — причём очень. Машнов шумно выдохнул, пока Фёдоров тихо хихикал. Слава думал, что их история донельзя романтичная, что он встретил свою первую любовь, сейчас они вновь сошлись и теперь они будут вместе. Но хрен ему — то была какая-то Катька, сестра, блять. Мирон широко улыбался, очевидно вспомнив те его слова: однажды Слава признался ему по-пьяни, что когда-то втрескался в него, когда они были детьми, но Фёдоров ему тогда не поверил, подумав, что это его пьяный бред. Происходящее было нелепой хуйнёй, но Слава не жалел: на хрен ему какая-то Катька, когда его Мироша так мило улыбается ему сейчас, держит за руку под столом и позволяет нежно целовать, когда баба Маша оставляет их одних? Зачем ему какая-то девка, когда Мироша во сто крат лучше, красивее, и вообще, у него такие ямочки на пояснице, что за них убить можно? Слава оторвался от пухлых губ, замечая вновь зародившуюся улыбку на губах Мирона. — Ты же не уйдёшь от меня к Кате? — тихо спросил Фёдоров. — Не дождёшься. Мирон больно похлопал его по колену, садясь обратно ровно, потому что бабушка возвращалась. За окном всё ещё играл август, и парни ощущали, что лету пришёл конец, но их лето закончится ещё нескоро. Смущённый взгляд Славы это гарантировал.