Картинка с голубого экрана

Заслуживает ли счастья человек, не сделавший ровным счетом ничего в своей достаточно длинной жизни? Вопрос мучает меня уже давно. Все мы люди, все мы нуждаемся в душевном покое, но заслуживаем ли? Что ты сделал, чтобы получить то волшебное чувство свободы, легкости, переполняющей сердце? Помог ли ты людям? Сделал ли кого-нибудь счастливее? Есть ли конечная станция у локомотива, несущегося по рельсам потребности в душевной гармонии, и что есть топливо, на котором он едет к той самой свободе? Работа мечты. Благополучие. Интерес к жизни. Родные. Что? Член Фрэнка задевает простату. Я вздрагиваю и громко охаю. Лица людей, разные и красивые быстро проносятся в моей памяти. Они все улыбаются и сияют изнутри, оставаясь на белом фоне, чтобы я смог получше их разглядеть. Навряд ли мы взаимодействовали, скорее случайно виделись на пешеходном переходе. У меня хорошая зрительная память. Я кончаю. От моих оргазменных судорог Фрэнк тоже. Нескончаемый поток людских лиц пропадает. Мое сознание слегка туманится, а в глазах рябит. Тело обмякает и отказывается донести себя до кровати. - Что, использовал подаренный вибратор? – спрашивает Фрэнк, подмигивая. Он больше не говорит: «Я скучал». Он не шепчет: «Я люблю тебя». - Какой из них? – буднично спрашиваю я, словно мы разговариваем о сортах чая. Меня клонит в сон, веки слипаются. - Видимо, тот, что потолще? – Он хитро улыбается и уходит в душ. Сняв оставшуюся на мне футболку, я иду в другую ванную комнату. Струйки горячей воды бегут по размякшей коже, смывая пот, смазку и грифель, испачкавший пальцы. Пахнет морской солью, кокосом и едва уловимым миндалем. - Какого хера, Джерард? – злится Фрэнк. Он стоит в нашей спальне, размахивая руками около кровати, засыпанной карандашами разной мягкости, точилками и большими листами. Десять лет назад он бы и не заметил. Десять лет назад его не волновал уют и чистота нашего дома. Десять лет назад он любил меня несколько иначе. Сейчас же происходит это. – Мы же говорили на эту тему. – Он начинает краснеть от подступающей тошноты, результатом которой является моя личность, разбрасывающая вещи на протяжении десяти лет нашей совместной жизни. Его зрачки в блеклых чайных глазах сужаются, ноздри же наоборот раздуваются. Он сдерживается, чтобы не накричать на меня. Он думает, что я идиот. Он ненавидит меня, я же люблю его. Сильно, наверное. Любил когда-то. Сейчас же я могу ставить под сомнение абсолютно все: прошло десять лет. Но даже если я люблю его также, как и прежде, это не значит, что нужно устраивать скандалы на ровном месте, и я срываюсь. Сильно. Он не заслуживает. Я уверен. - Какого хера, Фрэнк? – передразниваю я, перебрав с театральщиной. От моего неаккуратного резкого взмаха руки, падает его любимая ваза и рассыпается на звенящие осколки около моих ног, скрывающихся за толстыми черными штанами. Они звенят в тишине, Фрэнк удивленно смотрит на мой «новый перфоманс». – Какого хера ты начинаешь ссориться со мной из-за пустяка? - Может, потому что по-другому ты не понимаешь? – Его бровь изгибается, щеки еще больше краснеют, но глаза… Его прекрасные глаза, цвет которых я тщательно подбирал на палитре во время нашего первого совместно прожитого года, остаются пустыми. Я не вижу искр, а ведь они были. Всегда. Когда я беспричинно кричал на него. Когда мы готовили с ним вместе и чуть не сожгли тогда еще съемную квартиру. Когда я прикасался к нему. Когда мы встретили вместе с ним полночь и промокли до нитки. Когда я поил его отвратительным сиропом. Когда мы мирились после очередной глупой ссоры, оставляя кожу друг друга под ногтями. - Я сто раз просил тебя о том, чтобы ты не занимался этим хотя бы в нашей комнате! – продолжает он, осматривая масштабы «трагедии всей его жизни». – У тебя гребанная студия, личный кабинет и целая аудитория в университете. Но нет! Ты все равно все тащишь в дом, только этим и занимаясь. Знаешь, чего я хочу больше всего после очередного семичасового полета? М? – Он закусывает нижнюю губу, немного остывая, потому что бессмысленно говорить что-то мне. Я ему вроде как жизнь испортил. – Я хочу вернуться в дом, где будет чистая мягкая постель и тишина, а не гребанный шелест бумаги и огрызки от грифеля. – Он вздыхает, прикрывает глаза и массирует переносицу. - Я не думал, что ты приедешь сегодня, – растерянно говорю я в свое оправдание. Он огибает кровать, становясь рядом со мной – смущенным и уставшим. - Ты серьезно говоришь мне подобное после моего двухнедельного отсутствия? – Фрэнк одаривает меня взглядом, полным разочарования. Он смотрит на горящие неоновые цифры. – В два часа ночи? – В тусклом свете абажурной лампы он толкает меня плечом и уходит в сторону гостиной. Дверь с грохотом хлопается. Фрэнк доводит меня до ручки последние года два, я отвечаю взаимностью. У нас никогда не было отношений, которые показывают на картинках голубых экранов как образец подражания. Мы часто ссорились, переходя грани. Один раз даже дошло до драки, но мы по-прежнему любили друг друга настолько сильно, что мне было сложно дышать из-за постоянного сбивающегося с ритма сердца. Мы не знаем, когда что-то пошло «не так», и никогда не разговариваем об этом. Просто однажды мы перенесли секс на следующий, более удобный момент. Однажды он забыл поцеловать меня на прощание. Однажды уже я не ответил на его ласки. На нашу восьмую годовщину он пришел пьяный, на девятую – я. В моей душе была надежда, что это кризис, который мы сможем пережить, но Фрэнк, будучи и так холодным человеком, становился холоднее, все больше отдалялся от меня, и я не мог ничего сделать, потому что и сам не был тем теплом, которое способно возродить и согреть. Нет. Я был льдом, и с каждым фрэнковским «нет» в мой адрес все больше понижал свой градус. И вот две льдины дожили вместе, чудом не убив никого, до их круглой даты. Смешная ситуация.

***

В мои волосы забираются музыкальные пальцы любимого человека. Они пропускают через себя черные локоны и останавливаются, чтобы спуститься и погладить меня по щеке. «Джи, - протягивает прокуренный голос. – Пора вставать, солнышко». Мягкий поцелуй остается у меня на шее, потом еще один за ухом и почти неощутимый – на затылке. Я улыбаюсь сквозь сон. Открыв глаза, я вижу, что никого рядом нет, абсолютно. Вокруг лежат мои карандаши и бумага, но музы нет. Муза сейчас не со мной. Почему? Да, почему, Джерард? Всему должны быть объяснения. Потому что ты не уделял ему время, променивая свободные часы на штриховку работ? Почему, Джерард? Ты думаешь, что он подождет? Может, это твои работы подождут? А? Тебе же всегда не было дела до милого мальчика. Твоего мальчика, который стал прекрасным руководителем модельного агентства. Разве им не стоит гордиться? Джерард? Строил ли ты свою карьеру, забив на Фрэнка? Тебе не кажется это бессмысленным: возрождать то, что вы оба потеряли на стадии самореализации? Джерард? Слезы скапливаются в уголках моих глаз. Сильные люди не плачут, да? Я захлебываюсь соленой водой с утра. Топлю самого себя в отчаянии и страдании горьковатого вкуса. Я ничто. Я никто. Я пустое место. Но главное - Фрэнк окончательно потерян. Навсегда. Он не любит слегка выпивающего художника-преподавателя, который холодно относится к любви всей его жизни. Хотя… Любовь? Разве это любовь? Сомнения в чувствах к нему поглощают меня ежедневно, и я не могу ответить на вопрос о любви к нему. Страшно, когда те самые чувства пропадают. Я спускаюсь на первый этаж в гостиную. Фрэнк стоит на кухне и, напевая заевшую мелодию, варит кофе. - Доброе утро, - здороваюсь я, вспоминая вчерашнюю ссору. - Доброе, - откликается Фрэнк, не поворачиваясь ко мне. На нем растянутая футболка и потертые джинсы. Воскресенье. – Прости меня, - говорит он неожиданно, разливая свежесваренный кофе по кружкам. Он ставит одну рядом со мной и поднимает на меня глаза. Лучше бы он этого не делал. Я опять становлюсь свидетелем его незаинтересованности. Отчаяния. – Мне не стоило вчера на тебе срываться. - Мне не стоило разбрасывать свои вещи, извини, - говорю я безэмоционально. Он улыбается одними губами. Сука, Фрэнк, мы в огне, чего ты улыбаешься? Он садится за другой конец стола, и, хоть деревянная конструкция не может соревноваться в размерах со столами Букингемского дворца, мы все равно на огромном расстоянии друг от друга. – Как твои мальчики? – Пар от кружки растворяется в воздухе. Я грею руки о керамику в таком большом и холодном доме, а Фрэнк… У Фрэнка в глазах начинают собираться искорки: мы говорим о его моделях. - В порядке. Недавно подписали новый контракт. – Он отхлебывает кофе, морщится и размешивает ложечкой нерастворившийся сахар. В тишине звенит ударяющийся метал. – Джи, кстати… - Он называет меня «Джи» теперь только в случаях, когда ему что-то надо. – Я уеду в Милан. На пару дней. «На пару дней». «Всего на несколько часов». «На минут двадцать». - Хорошо. - А как твои мальчики? – интересуется он для приличия. – Все копируют шедевры Леонардо? – Уголки моих губ поднимаются вверх, впервые с его приезда. - Ты же знаешь, что девочки преобладают в потоке моих студентов. – Он ставит кружку в раковину и облокачивается на нее. – Да, все по-прежнему пытаются. - Больше под дверь вибраторы не подсовывают в разгар экзаменов? - Нет, они поняли, что это не работает. Он снова выдавливает из себя улыбку для приличия, а потом срывается с места, увидев, какой угол образуют стрелки часов. Фрэнк бегает по дому в поисках белой папки и ругается. Неплохая зарядка. Я вижу край похожей папки, выглядывающей из кухонного шкафа для документов, но ему ничего не сообщаю. Он забавно выглядит, когда брызжет слюной от негодования. Его силы на исходе, а стрелки уже в другом положении. И я сдаюсь, показывая на ту самую папку. Он вытаскивает ее, задевает другие документы, и они разлетаются по всему пространству. Босыми ногами Фрэнк ступает по бумажным рекам, наплевав на важность всех бумаг, читает папку и кивает себе в такт. - Может, останешься дома? Сегодня выходной, - говорю я в пустоту. Фрэнк кивает, а потом резко поворачивается в мою сторону. - Что? «Месяц до годовщины». «Тебе на меня плевать». «У нас все печально». «Наверное, ты трахаешься с молоденьким мальчиком». - Ничего, - отвечаю я. Он снова утыкается в листы. Я думаю: «Может, сходим куда-нибудь», но ему плевать. Я думаю: «Может, ты поцелуешь меня», но он не заинтересован. Я думаю: «Может, мы проведем целый день в кровати», но у него документы. – Ты скоро? Сегодня воскресенье. - Буквально на несколько часов, - отвечает Фрэнк и уходит в сторону двери. В солнечный выходной день я остаюсь совершенно один. Его «несколько часов» растягиваются на целый день, плавно перетекая в ночь. А я все время думаю, где же я ошибся и люблю ли я его. Но больше всего меня волнует вопрос о его чувствах ко мне. Я решаю поностальгировать и достаю видеозаписи. Я снимаю, как садится солнце в Мексике, погружая город в вечер. Фрэнк счастлив, у меня трясутся руки, и картинка прыгает. Я подхожу к нему чуть ближе, он замечает, что я снимаю, и начинает смеяться. Искренне. «Детка, ты снимаешь не то, что нужно. Посмотри какой пейзаж,» - восхищается он. А я ему отвечаю: «Ты в сто раз лучше дурацкого пейзажа». И, если честно, тот закат ничего бы не стоил без Фрэнка рядом. Мы уехали в Мехико на неделю, побросав все свои дела, потому что ужасно соскучились по компании друг друга. Я не любил портить момент съемкой, Фрэнк же наоборот, и, как оказалось, он не прогадал. Я смотрю на его блестящие глаза, искры которых невозможно передать через технику, и вижу в них счастье. Куда оно делось? Что пошло не так? Еще четыре года назад (я смотрю на дату съемки, хотя прекрасно помню, когда мы сорвались с работы) все было прекрасно. Ночной воздух пробирается через открытое окно в спальне, становится чуть легче дышать. Я проверяю курсовые работы, когда в дом вваливается проспиртованное тело. - Детка, я жив, - еле произносит Фрэнк, вставая с коленок. Его нынешнее «детка» звучит в тысячу раз отвратительнее, и я, не сдерживаясь, морщусь. – Что тебе не нравится? – спрашивает он, держась за дверной косяк. Его осеннее пальто не застегнуто, шарф висит на одном плече. Заболеет? Заслужил. – Мы немножко выпили за успешную сделку, ну ты знаешь… Я бы не отвертелся. – Он икает и идет на диван в гостиной, ложась на мягкую поверхность прямо в одежде. Я не возражаю. Спать с пьяным Фрэнком неприятно. От него пахнет сигаретами, перегаром, потом, мятной жвачкой и духами. Он морщится, когда пуховое одеяло падает на него, но потом сворачивается в клубок, натягивая плед на голову. Мое сердце сжимается. Что случилось с моим мальчиком? Что случилось с нашими отношениями? Он говорит сквозь сон, заплетаясь: «Джи, я устал», когда я подкладываю ему подушку под голову. И я не понимаю, о чем он: о своей работе, сегодняшнем дне или моем присутствии в его жизни. Я хочу обнять его, сжать пальцы в своих, почувствовать то, что было в самом начале наших отношений. Я хочу картинку, сошедшую в реальность с голубого экрана, где в доме Рождество, и все близкие люди собрались за одним столом. Я понимаю, что слишком многого хочу, и поэтому решаю во что бы то ни стало вернуть нас в прошлое. Я хочу отметить десятилетие отношений с тем Фрэнком, который был со мной все это время, но неожиданно пропал в последние годы. Я знаю, что люблю его, уверен. Не знаю, любит ли он меня, но я должен попытаться спасти нас. Обязан. Это неожиданно доходит до меня и захватывает все тело. Мои губы касаются его волос на затылке, в нос сразу же ударяет резкий перегар. «Все будет хорошо,» - шепчу я. Все надежды плывут по реке Отчаяния. Нет того человека, который бы не сел в лодку, возможно, везущую в страну Счастья. Ключевое слово - «возможно». Лодки, к сожалению, управляемы действиями и эмоциями пассажиров. И кто его знает, в какой речной канал свернет та или иная лодка. Надувная она или же деревянная (зависит от человека), все равно рано или поздно потонет, важно лишь, в какой реке и будет ли рядом необитаемый остров с единственным человеком, которого ты хотел видеть. Будет ли у вас желание добраться до страны Счастье с проколотой лодкой по реке Отчаяния? Повезет ли вам: проплывет ли перед вами Надежда?