Картинка с голубого экрана

Со всеми людьми нас связывает эмоциональная нить, которую мы тщательно бережем. Всякий узел на этой тонкой линии, каждая потертость приводит к разрыву. Мать. Брат. Лучший друг. Учитель по лепке. С каждой личностью, встречающейся в нашей жизни, мы делим эмоции. Разные по своей сущности, но так или иначе у нас зарождается связь с человеком. Мы можем продолжать взаимодействовать, тянуть прочную линию и в момент разорвать ее. Мы атланты. Те самые титаны, держащие на себе небо, лишь только потому что способны на великое благодаря силе нити, связывающей нас. Глаза Фрэнка блестят на солнце, тело лоснится. Вокруг глаз собираются морщинки, губы расплываются в теплой улыбке. На нем выгоревшая футболка и подвернутые до голени джинсы. Он пробует большим пальцем ноги теплую воду океана и, боясь почувствовать жжение, тут же отдергивает. - Мистер Уэй? «Джи,» - протягивает он и берет меня за запястье, улыбаясь еще шире. Фрэнк тащит меня в воду и смеется: я не хочу мочить ноги. - Мистер Уэй? Я могу разглядеть каждую его морщинку около глаз: Фрэнк слишком близко. Ему нравится вода, солнце и Майами. Ему нравятся мои касания, ему нравится, что я рядом, ему нравятся мои глаза. Я ему нравлюсь. Он брызгается водой, капли, словно бриллианты, застревают в моих волосах и через секунду пропадают, оставляя мокрый след. - Мисте-е-е-ер Уэ-э-эй? Мясистое лицо широкоплечего небритого мужчины нависает над моим. Я моргаю несколько раз. Мы пялимся еще секунд десять друг на друга, потом он миловидно улыбается и говорит про какой-то выходной и парня, стоящего за ним. Это его племянник или… Кто он там? Мой взгляд падает на юношу с темно-каштановыми волосами, стоящим в метре от мужчины. Он выглядит непринужденно, пережевывая фруктовую конфету и не слушая своего дядю. Тонкие губы двигаются из стороны в сторону, показывая кусок металла, застрявший в них, с разных положений. Мужчина уходит, аудитория перешептывается, а этому парню плевать. Он облокачивается на мой стол двумя руками, пытаясь поставить их как можно шире и сокращая расстояние, отделяющее нас, забирается в мое личное пространство. - Куда мне сесть? – спрашивает он полушепотом, создавая интимную атмосферу. Я поднимаю бровь от такой наглости, а следом и всего себя, нависая над ним, потому что в моем классе я доминирую над всеми. На моих лекциях я атлант, держащий небо над такими вот мальчиками. - Куда хочешь, - говорю я ему на ухо. В аудитории стоит гробовая тишина: все хотят знать, о чем мы беседуем в таком положении, но они слишком далеко, чтобы разобрать хоть слово. Он снисходительно улыбается и проходит к парте, оставаясь у себя в воображении победителем. Я думаю, что его когда-нибудь «трахнут» из-за этой его улыбочки. Жестко и без разрешения. Я думаю, что когда-нибудь над ним свершится ультра-насилие. Хотя бы потому что, когда заканчивается время, он несет сдавать мне пустой лист. И, совершенно не смущаясь, начинает рассказывать о его концептуальности. Он мелет абсолютный бред про замысел и будущую культурную составляющую шедевра. Про то, что Ван Гога тоже не понимали, а Мане подвергался критике. А еще про то, что единственное черная линия с маленькой завитушкой в конце – его подпись. И что его зовут Гюстав, прямо как того самого провокатора Курбе. Я говорю, чтобы он шел домой, потому что морально устал от этого Гюстава. Он убеждает меня, что у него еще одно занятие и времени до него еще много, а я… Я разрешаю ему на него не идти.

***

Двухэтажные здания медленно проплывают мимо меня. В один из домов завозят мебель, а в другом мужчина помогает жене с покупками. Идиллия. Мы с Фрэнком никогда не ходили в магазин вместе. Никогда не выбирали шторы вдвоем. Никогда не претендовали на звание «лучшая семейная пара». Мы и не были семьей по документам. В душном коридоре стоит запах пива, сырных чипсов и мужского парфюма; на вешалке целых четыре неизвестных пальто неаккуратно висят в хаотичном порядке, а их обладатели задорно смеются с моим Фрэнком в гостиной под звуки комментатора матча. Я вхожу в гостиную и остаюсь незамеченным. Большая холодная комната, несмотря на хорошее отопление (и даже камин!) впервые с нашего въезда два года назад (когда все начало медленно скатываться в пропасть непонимания и отчаяния) наполнена живыми эмоциями и чувствами. На их фоне я меркну. Проходит минута, а с ней и смирение с тем, что я буду пустым местом для веселой компании. - Джерард! – радостно кричит Фрэнк и встает из мягкого плена, походя к мне, окруженному неудобными бумажными пакетами. – Давай помогу, - говорит он на автомате. – Это тот самый Джерард, ребята, - обращается он к компании, и они мне приветственно машут. - С каких пор ты приводишь в дом шумную толпу? – Я не выдерживаю, мне обидно, Фрэнк безэмоционально ставит горошек на полку. - Их всего пятеро! – возражает он, и, глядя мне в глаза, заявляет: - В баре не было места, и разве тебе не спокойнее, когда я дома? – Он смотрит на меня рассерженно, будто бы я смертельно его обидел, сказав что-то не то. - Я думал у тебя полно работы… - Но отдыхать же тоже надо! – смягчается он, улыбаясь. «Да, со мной». «Да, без компании этих модных упырей, которых я вижу впервые». «Да, читать умные книжки, к примеру». «Да, целоваться со мной, как один из вариантов». Что-то во мне все же лопается. - Фрэнк, давай начистоту, за последние два года мы хотя бы день были вместе? – Я скрещиваю руки, возмущенно рассматривая отстраненного Фрэнка. Он знает, что я прав: мы ни разу не оставались вдвоем за это время. Его постоянные командировки, ночные работы, мои запойные дни в студии, наши ссоры. Даже Рождество мы встречали дома у его сестры или в шумном баре в компании общих друзей. Я кусаю губы, ожидая от него адекватного ответа. Он хмыкает. В гостиной становится тише. - Джи, до конца остался всего час. – Он делает неуверенный шаг ко мне. – Честно сказать, я думал, что ты будешь в студии до ночи. – «Я тоже, но потом решил, что было бы неплохо провести свободный вечер с тобой». Он убирает мне за ухо выбившуюся прядь. – Они уйдут, и мы останемся наедине. – Фрэнк выделяет последнее слово интонацией по типу «у нас будет секс». Только, Фрэнк, я не хочу этого странного перепиха, составляющего семь минут и затеянного ради оргазма. Нет, мой дорогой, я не хочу секс ради секса. Не в этом суть всего этого сложного процесса, который люди называют «занятие любовью». Надо будет напомнить. Я пожимаю плечами. – Пойдем! – зовет он на пути к дивану и пиву. Софа поглощает тело Фрэнка, он смеется. Да какого же черта! Почему? Почему ты смеешься над любой глупостью? Почему тебе хорошо со всеми, кроме меня? – Ты будешь? – спрашивает он про пиво, я отвечаю отрицательно. - Мистер Айеро много о вас рассказывал, - говорит какой-то парень с осоловевшими глазами, сдерживая икоту. «Мистер Айеро» звучит мерзко из уст этого парниши. «Мистер Айеро» не подходит Фрэнку: он сразу превращается из моего теплого и открытого мальчика в ледяного мужчину, отталкивающего всех и вся. «Мистер Айеро» слишком официально для «друзей». Мистер Айеро обменивается с ним недружелюбным взглядом и убирает пиво, пока тот отвлечен разговорами с пузатым заместителем Фрэнка. Экран заливается ярко-зеленым – показывают поле. На секунду все замирают и, мне кажется, перестают дышать. Начинается второй тайм, определяющий победителя кубка. Фрэнк смеется в окружении этих идиотов с работы, которые норовят подлизаться к начальству. Уверен, что тот парень без понятия, что за команда на поле, а заместитель Фрэнка, сука по имени Дэвид, хоть и натурал, но отсосать начальнику не против. Там еще два каких-то ублюдка, продавливающих наш диван и громко комментирующих глупое передвижение игроков за мячом. Они потягивают светлое пиво и думают, что стали счастливчиками-любимцами начальства. Их тела слишком близки к Фрэнку, их эмоции схожи с Фрэнком, они находятся в тесном контакте с Фрэнком. У них связь. А я сижу, подобрав коленки к подбородку, на соседнем кресле, разнящимся с общим интерьером гостиной. Наверное, им неловко: тридцатипятилетний сожитель их директора вжался в мебель всем телом, обхватив себя за колени, и бессовестно прожигает их своим взглядом. Фрэнку стыдно за меня? Ну и пусть. - Когда вы собираетесь в Милан? – интересуюсь я, делая вид, что спрашиваю невзначай, будто бы мне и вовсе плевать на их разъезды по миру. - Ой, да еще неизвестно, - отвечает Фрэнк, не отвлекаясь от происходящего на экране. – У нас не готовы некоторые документы… И еще в самой Италии происходит… - Он замолкает, и в комнате наступает гробовая тишина. Лица с открытыми ртами наблюдают за бегущим впереди всех футболистом. Он останавливается и резко ударяет. – Гол! – кричит Фрэнк, а потом налетает с объятиями на подвыпившего паренька рядом. Раз. Он улыбается. Два. И даже смеется от счастья из-за какого-то мячика в сетке. Три. Он забывает, что я сижу рядом и что он разговаривал со мной десять секунд назад. Четыре. Команда сравнивает счет, и им дают дополнительное время. Пять, шесть, семь. Фрэнк говорит, что рад затянувшейся игре. Восемь. Он беззаботно глотает пиво, забыв про «останемся наедине», сказанное часом ранее. – Ты куда? – удивленно спрашивает он, забыв, что мне не интересен футбол. - Нужно проверить пару работ, - холодно отвечаю я, поднимаясь на второй этаж. Видимо, началась реклама, или с помощью моих звуковых волн Фрэнк все же понял, что я немного расстроен. - Эй, все нормально? – Он хватает меня за локоть и заставляет повернуться на полпути к спальне. «Ты привел домой шумную компанию, создающую дискомфорт». «Ты не замечаешь меня в толпе псевдо-друзей». «Ты постоянно уезжаешь в командировки». «Ты боишься оставаться со мной наедине». - Да, просто немного устал, - вру я. Он расслабляется. Внизу сборище болельщиков-подхалимов начинает гудеть. Фрэнк оборачивается. – Все в порядке, иди, - устало говорю я. Устало, не потому что выдался тяжелый день, а потому что мне не хочется даже виду подавать, что мне не нравится вся эта затея с просмотром матча в нашем доме. Он улыбается впервые за долгое время не натянуто, а искренне и не какому-то там заместителю, а мне! И когда я говорю, что не знаю почему сглаживаю шероховатости, не устраивая скандалы и терпя, что называется «не то поведение», то лгу. Я знаю, зачем постоянно отпускаю его в места скопления венерических заболеваний (корпоративов и клубов); сдерживаюсь, чтобы не наорать на него; не говорю с ним о возможных проблемах в наших отношениях. Ох, я знаю почему. Дело в том, что я люблю его. И за простую искреннюю улыбку в свой адрес готов заниматься самообманом и еще черти чем. Гогот этих недоподлиз, шелест бумаги, заливистый смех Фрэнка, пшик, полет пробки и ее удар о полку, голос комментатора, свисток. Голова раскалывается на две части, со следующей пульсацией еще на две и еще. Яркий свет лампы бьет прямо в глаза, усиливает боль, превращая ее почти в невыносимую. Строчки неразборчивого почерка плывут и сливаются воедино. Таблетка не помогает. Большие буквы с завитушками, принадлежащие руке Гюстава, беспорядочно прыгают по строчкам. Этот придурок пишет о гениальности своей работы, считая себя между строчками уникумом или, по крайней мере, меня идиотом. Он думает, что, сдав пустой лист, исписанный сзади подробными объяснениями, покажет себя как новатора. Ха! Большой ли это сарказм с его стороны или попытка отделаться о меня подобным наглым способом, я не поставлю ему никакой положительной оценки. Глаза болят и слипаются, я глотаю сразу три таблетки, чтобы облегчить боль. На этот раз моя попытка суицида заканчивается удачно. От переизбытка обезболивающего комната становится нерезкой: острые углы сглаживаются, фуксия разлитая по стенам приглушается, шум внизу стихает. Состояние немного улучшается. И я даже спускаюсь в гостиную, чтобы посмотреть, что они там делают после моего двухчасового отсутствия. Внизу под звуки повтора лучших моментов матча, «ценители прекрасного» распивают самую дешевую водку, используемую мной для протирания инструментов. На мой немой вопрос о том, какой же повод, Фрэнк печально сообщает: «Проиграли». Он не говорит с той же интонацией о нашей депрессии в отношениях. Он вообще не считает, что у нас «что-то не так». Я хмыкаю. Тот смазливый парень умывается слезами: проиграли. Ставлю миллион, что он не знает имени главного тренера. Его крупные слезы скатываются из уголка нижнего века, текут потоком до носа и пропадают. Он весь красный, сопливый и очень пьяный. Дрожащей рукой он подносит стопку к губам и, разбрызгивая себе на джинсы спирт, пытается проглотить. Лицо его исходит морщинами от горечи, и этот нежный мальчик закашливается. А потом градус резко ударяет ему в голову, и он постепенно погружается в сон на плече Фрэнка. Тот не против. Фрэнк даже смеется и говорит, что, видимо, не судьба парню сегодня доехать до дома. Мистера Айеро не смущает факт того, что я вижу все их обжимания. - Тебе завтра не на работу? – спрашиваю я, как можно мягче скрывая под этим вопросом фразу «Не пора ли твоим дружкам идти на хер отсюда, а тебе убирать за ними?». Он смотрит на меня стеклянными глазами, не выражающими ничего. Хотя, наверняка, он думает, что я превратился ту домохозяйку из реалити-шоу, пришедшую на программу пожаловаться на мужа-алкоголика, пропадающего вечно «на работе». Он думает, что я стал тем, кем всегда боялся стать: домоседом, которого ничего, кроме дивана и телевизора после нудного трудового дня, не интересует. Он думает, что я перестал испытывать те эмоции, переполняющие меня в самом начале наших отношений. Наверное, он в чем-то прав. Фрэнк икает, а потом говорит, что неплохо было бы продолжить в каком-нибудь более подходящем для футбольной грусти месте с пивом на розлив. Компания гудит от восторга, а Фрэнк… Фрэнк снова во мне разочаровывается. Они уходят ночью в неизвестном направлении, пьяные, таща за собой размякшее тельце безымянного манекенщика. Потоки горячей, почти обжигающей воды медленно стекают по волосам, бегут по телу, согревая внутренности. От пара стекла душевой запотевают. Помню, как они потели от нашего с мистером Айеро секса. От воспоминаний у меня встает, и щеки слегка румянятся. Чертов Фрэнк! Я возбуждаюсь от одной только мысли о нем, забыв, что мы с ним вроде как десять лет спим друг с другом. Я провожу рукой по животу, медленно спускаясь вниз, как это обычно делает Фрэнк, и, касаясь чувствительной внутренней стороны бедер, опираюсь о стеклянную дверь кабины. В моих воспоминаниях его руки теплые и знающие мои слабые точки. С полуоткрытых губ слетает стон – я провожу рукой от основания к головке, надавив на нее большим пальцем. Фрэнк в воображении смотрит на меня развратно, усмехаясь. «Что, мистер Уэй, я вас возбуждаю?». Следует толчок, а за ним еще один несдержанный стон. «Готовы ли вы на все, чтобы обладать мной?». Я снова толкаюсь в ладошку. «Мистер Уэй, вам должно быть немного стыдно за свое поведение». Он хихикает в моей голове, оставаясь слишком горячим. И я не выдерживаю. Дрочить на Фрэнка не стыдно даже спустя десять лет. Однако забавно, что в моих фантазиях его личность занимает огромное количество места с того самого момента, как мы встретились. Он пробирается в мои мысли каждый гребанный день, заставляя привязываться к нему все сильнее. Заставляя быть вовлеченным в огромный клубок ниток состоящий из эмоций и чувств к нему. Интересно передергивает ли он, думая обо мне? Занимаю ли я мысли в его голове?