Затмение

      — Ш-ш-ш, — сказал Кальт, отводя в сторону серебристый ус нейрощупа. — Тихо, горячка. А. Ха! — отвесил смачный шлепок по голому телу. — Dummkopf! Иди, охладись!       Он хмыкнул и отвернулся к столу — высокий и худощавый, угловатый, белый на белом — непростая мишень. Стянул перчатки и постучал пальцами, стряхивая крахмальную пудру. Франц поглядел на него с изумлением.       С ещё большим изумлением он бросил взгляд вниз — ай-ай, перспективы! Упругая ткань боксерских трусов натянулась так, что грозила лопнуть, и влажное расплывающееся пятно на ней походило на политическую карту Райха. Что-то назревало, тревожно пульсировало там, в глубине, и кажется, государство ожидали большие…       — Проблемы?       — А? Н-нет, н-никаких, — сказал Франц.       Челюсти свело, он щёлкнул ими по-волчьи и повторил размеренно: «Ни-ка-ких», охватывая взглядом ломкий белый силуэт и руки, так спокойно управляющиеся со всем этим звенящим, манящим, стеклянно-шприцевым хозяйством. Кстати же, о хозяйстве. Чёрт бы его побрал! Проклятый этот… как его? Тестостерон? Андростендион? Дегидроэпиандро…       — Через час выезжаем. У тебя всё готово?       — Конечно.       Всё готово, мой доктор. Бензобаки полны, прогреты сиденья. А только как бы не взорвался мотор?       Эти еженедельные осмотры походили на пытку, которой он начинал ждать с понедельника и к воскресенью дозревал так, что дотронься — и брызнет обжигающий винный сок. Девочки в салоне «Маргарете», элитные шлюшки, напоминали чистых пасхальных овечек: он впивался им в шею и оставлял синяки и засосы, страшные лиловые бланши, а после имел приватную беседу с мадам Анхен и обещал держать себя в руках. О да, майне дамен унд херрен!       Держать в руках.       — Охладись, — посоветовал Кальт.       Он сформировал Франца от и до. Но, проектируя двигатель внутреннего сгорания, чуть-чуть напутал с октановым числом. Что ж, как он любил повторять…       Никто из нас не совершенен.       — Так точно, — сказал Франц.       Подтянул трусы, щёлкнул каблуками и отправился одеваться, повторяя про себя таблицу умножения.

***

      Эта попойка обещала затмить даже знаменитый «Бирфест».       Не количеством спиртного, а качеством — в связи с прибытием Лидера пищевые линии выдали эксклюзивный продукт всех цветов, крепостей и марок. Синтепиво «Победа». Ароматический шнапс «Торжество расы». Антипохмельный коктейль «Единство». По-видимому, названия придумывала специально выведенная порода творческих микроцефалов с шишкой патриотизма на соответствующем участке черепа. Удивительно, что ещё никто не предложил хит сезона — «Моча моего вождя». Могло и сработать: про Лидера поговаривали, что он падок на лесть и не чужд креативных решений.       Именно поэтому доктор Зима избегал посещать партийные вечеринки.       Но на сей раз приглашение звучало недвусмысленно. «Милый доктор, — писал Лидер своим бисерным, ученическим почерком с фирменной кляксой над „i“. — Я жажду вас видеть. Я соскучился. И наш прозаичный угрюмец изъявил желание потолковать с вами об открытии Лаборатории мозга в обход научного городка Визенштадт. Не обижайте Мартина, дружище! Наденьте намордник на своё саркастичное остроумие и присоединяйтесь к товарищам по оружию. Имейте в виду — это просьба. И это приказ!»       — Ничего не пей, — предупредил Кальт. — Мы дёрнем оттуда при первой возможности. Как только я вытрясу из лавочника то, что мне причитается. Потом можешь ужраться вусмерть, мне всё равно.       — Ай, врёте, — хмыкнул Франц, не отрываясь от дороги.       — Ладно, вру, — признал доктор Зима. — Но бокал-другой я тебе позволю. Даю слово.       Франц улыбнулся. У него было правильное, вдохновенное лицо, сияющая кожа и длинные ресницы, придающие ему вид мужественного нордического ангела.       — Они заставят напиться вас. Я бы заставил, непременно. Влил чёртов нектар вам в глотку.       — Закрой рот, — сказал Кальт.       И крепко задумался.

***

      Разумеется, они опоздали.       Ровно на три минуты — пунктуальность Лидера допускала четыре, но полторы из них Кальт отвёл на форс-мажоры и кривые ступени.       В этот вечер ступени были кривее обычного.       — А вот и он! — прочирикал Алоиз Райс. — Мой официальный упрямец. Давно вас не видел, Айзек. Кажется, вы стали ещё выше.       Амма-хум-м… Внимание. Раз-и-…       Под перекрестным прицелом взглядов они чинно и грациозно, шаг в шаг, вычеканили пять требуемых этикетом движений. Руки к солнцу, к центру мира, гардой от себя — к сердцу… Вот он и пригодился, швертрайген, старинный танец палачей и охотников!       Щелчок каблука — стоп.       Франц встряхнул головой, огляделся — и вдруг покраснел так, как умеют краснеть лишь белокожие статуи; аж кровь загудела в ушах. Он оказался в центре — совершенно один. А всё светилось и переливалось стеклярусом, брызгало марево, и в глубине дрожал полумрак зеркал, превращающих комнату в анфиладу, интимный круг соратников — в тысячеликую площадь…       — Спокойно, — шепнул Кальт. — Вдох…       Лидер, верховный главнокомандующий, райхсканцлер и президент, Алоиз Райс уже семенил им навстречу, близоруко щурясь и улыбаясь. Смертельно бледное личико искрилось лукавством. Известно было, что он не терпит расхлябанности, зато отдаёт должное искусной игре, и это касалось не только карт.       — Браво, доктор! Сюда. Я занял вам стул.       Место по правую руку — почётное. Но в соседях — носорожья фигура Улле: обычно бледные, припудренные потом щёки сегодня густо пунцовели. «С чего бы это?» — мрачно отметил Франц. Бок о бок с ним расположился министр просвещения Фелькер, злоязычный садовый гном, подкреплённый каким-то функционером из Визенштадта. Напротив — сам владелец роскошного особняка, партайлейтер Кеммерих, он же «золотце партии», гений благоустройства. И дальше — хлеще, как на подбор: жирные пальцы, брыльцы, залысины, висячие сады подбородков; лица, рожи, рыла.       Падальщики, ненавистники, мразь…       — В последнее время вы не вылезаете с Территории, Айзек. Что вы там ищете? Глину для своего нулевого человека? Похвально, но лучше бы вы почаще меня навещали и не пренебрегали нашими скромными развлечениями. А как себя чувствует ваша лояльность?       — Великолепно, — спокойно ответил Кальт. — Неужели я дал повод в ней усомниться?       — Пока нет. Вопрос в другом — чем она гарантирована?       — Безусловно, вашей исключительной ценностью. Вы необходимы Райху, мой лидер! — кончик рта дёрнулся в тик-улыбке. — Хайль!       «Хай-айль-ай!» — все повскакали с мест. Грохот упавших стульев, без сомнения, был слышен даже внизу. Франц представил, как ожили кариатиды охранников.       — Я очень, очень рад, что вы так считаете, — ласково сказал маленький человечек, когда всё утихомирилось. — Хотя предпочёл бы, чтобы ваша лояльность распространялась и на меня. Патриотизм — это чудно, но стократ великолепнее, когда он сопровождается чувством личного долга. Ну?       — Простите?       — Разве я с вами строг, Айзек? Разве вы чем-нибудь недовольны?       — Я всем доволен, мой лидер.       — Тогда выпейте с нами, дружище! Вы мало едите и почти ничего не пьёте. Позвольте за вами поухаживать. Мартин?       Вот оно. Разыграно как по нотам.       Перед терапистом моментально возник хрустальный фужер с вином, казалось, он выпрыгнул прямо из воздуха. Франц моргнул. Он ждал подвоха — но не такой прыткости.       — А! — обронил Кальт.       Время замерло.       — Айхвальдское, выдержанное.       — Угм.       Не тик. Не так.       — Ну же, Айзек! Здесь нет абстинентов.       — А если не выпью, вы…– льдистые глаза блеснули насмешкой, –…силой зальёте мне его в глотку?       — Ну что вы! — оскорбился Алоиз Райс. — Я ни к чему вас не принуждаю.       Он побарабанил по столу аккуратно подпиленными кукольными ноготками, потупился.       — Не скрою, я буду весьма… огорчён. Огорчён и разочарован.       — Меньше всего на свете хотел бы вас разочаровать, — чётко, отрывисто сказал Кальт.       И, встав, в один присест, щеголевато — по-гвардейски — осушил немалый бокал, так что никто не успел опомниться. Хоп! — настоящий фокус с исчезновением: полное — и пустое. Улыбнулся, но жилка в углу рта нервически дёрнулась, а большие глаза на миг остекленели, метнулись, передавая сигнал:       — Франц?       — Да, мой доктор?       — В вино что-то подмешано.

***

      — Браво! Брависсимо!       Лидер хлопнул в ладоши. Первым среагировал Дитрихштайн — цокнул языком, подмигнул и отсалютовал рюмкой. За ним подхватилась и остальная свита: жидкие хлопки постепенно перерастали в овацию.       — Браво! Милый доктор, вы не зря заставляли себя упрашивать, оно того стоило. Закусывайте же, Айзек, нам не хотелось бы потерять вас раньше времени. Рекомендую тартинки с сыром. Зимние груши? Прямо из моего заповедника. Положите себе рулетик с селёдкой, это из моей кухни. Наши гурманы уже попробовали и одобрили, слово за вами…       Алоиз Райс ухаживал за Кальтом как добродушный дядюшка или дедушка, подсовывая самые вкусные кусочки. Веселье покатило своим чередом. Холуи шмыгали на цырлах, поднося всё новое, диковинно-свежее, деликатесное — подготовились. Сводный оркестр наигрывал марши, но звук чавканья и чмоканья заглушал даже звон духовых. К чёрту язвы, желудки, давление! Хвативши разом полстакана отменного шнапса, полковник фон Эмме разошёлся и, вначале конфузясь, потом смелее, рассказал пару казарменных баек, с особым удовольствием озвучивая новичков-штурмовиков, которых они почему-то называли «юнге-фрейлейн». Пауза. Лидер захихикал негромко, и все подхватили. «Вот это и есть Единство!» — выпалил вдруг государственный казначей с увлажнившимся взором, и тогда уже все загрохотали: «ха-а-а», с оттяжкой на «а», утирая носы, подхлёбывая — на «о», даже на «у» — «ух-ху-ху-ху»…       Постепенно темнело.       Верхний свет потушили, чтобы не нарушить интимности. Остались свечи в витых канделябрах и два торшера: чернёное серебро, салфетки, в белом дрожащем круге — запотевший бутылочный бок. Франц совсем ошалел. Он так ничего и не съел и напряжённо смотрел вперёд, прислушиваясь к звукам губной гармоники, исполняющей «Милую Сузи». Прислушиваясь к тому, что творилось внутри.       «Сузи, милая Сузи, что это шелестит там в соломе?»       Блошки? Хлебные крошки?       Ах, да. Антидот!       Однако для анализа нужно было получить образец, потом, извинившись, уединиться и уже там, на воле, с помощью портативного фармлаба провести вычисления и синтезировать препарат. Но и это ещё не всё. Предстояло ещё каким-то образом ухитриться передать синтетик шефу, не привлекая к себе внимания Райса.       Столько филигранных телодвижений!       Но — стоит ли? А, милая Сузи?       Лидер наклонился к Кальту, что-то спросил вполголоса. Тот диковато взглянул, нахмурился — и вдруг засмеялся. Хрипловато, но искренне. В лучах отражённого света волоски на его затылке вспыхнули золотом, как будто солнце, наконец, прорвалось сквозь тучи. Сидящий вплотную Улле прислушался и тоже прыснул; его массивная лапа, выглянув из манжета, украдкой коснулась дремлющей раковины — руки, расслабленно лежащей на самом краю.       — …с подачи Мартина мне переслали даже их зубные коронки… ординарной райхспочтой!       Теперь они хохотали все вместе. О, Бессмертная Троица!       Как в старые добрые времена.       — Кайфуй, — шепнул Франц. — Я послежу.

***

      Он сразу догадался, что с танцовщицей будут проблемы.       Несложные вкусы Лидера определяли подбор развлечений, и по традиции «программу» открывала штамповка — бритые безгрудые девочки, похожие на недокормленных новобранцев, иногда даже в форме. Но в этот раз распорядителей явно понесло на экзотику. И музыка тоже была наркотической, гашишной. Запрещённой — совершенно справедливо, как Франц теперь понимал. Низкие, тягучие ноты воздействовали на подсознание, растормаживали влечения не хуже разработанного в их лаборатории лекарства для военных преступников, секретного «вещества В».       Обермастера поплыли сразу.       Сами-собой расстегнулись мундиры, ослабились пряжки, а кое-где блудливые пальцы поползли и к ширинкам — вольность, недопустимая в присутствии главы государства. «Папаша» Дитрихштайн опять прицокнул языком. Он следил за покачиванием полных грудей как голодный пёс за куском мяса, который мальчишки вертят перед его носом — с вожделением и тоской.       А что Лидер?       Франц обернулся.       Алоиз Райс, играя миндальной улыбочкой, скосился куда-то в сторону. И сопящий райхслейтер Улле тоже смотрел туда. И министры, мало-помалу заинтересовываясь, отвлеклись от танца, притягиваясь новым магнитом, слишком — и фатально — увлёкшимся, чтобы заметить возросшее внимание к собственной персоне.       Увлёкся! Эй, Айзен-Айзек…       Кальт сидел неподвижно, выпрямившись как всегда, но глаза разгорались, а от кожи повеяло тёплым металлическим блеском, пока ещё не слишком заметным, но будет хуже. Франц такое уже видел — однажды. Как будто человеческий чехол истончался, и из-под него проступала истинная суть, о которой вряд ли знал и сам терапист.       Воздух затрепетал. Слабый озоновый аромат предварял распад первого защитного слоя. Ноздри женщины дрогнули. Но качнулась профессионально, возвратно-поступательно, и Франц услышал, как затукало сердце: «так-так-так». Чьё?       Прекрати! Не смей!       Она шагнула прямо к нему.       Краем сознания Франц уловил баритональный смех Лидера. «Давай, — поощрил маленький человечек и, обращаясь к собравшимся: — Мне кажется, или я угадал типаж?» Ему никто не ответил, не поддержал. Атмосфера напряглась, как будто в преддверии геомагнитного шторма, даже воздух стал жёстче. Кальт что-то произнёс — низко, на хрипе. Из-за холода дышать было трудно, звуки оседали в тумане, но нежный пушок на щеках женщины зарделся румянцем, а смуглая шея порозовела.       Что он сказал?       «Уйди», вот что. Но с той же вероятностью, это могло быть и «подойди».       Возможно, её подучили, но Франц сомневался. Дело было в самом тераписте, хитрой мишени, навострившейся в повседневной жизни скрывать свой потенциал и даже рост — чуть выше среднего, сутуловатый «на-уч-ник», телосложения скорее астенического, чем атлетического. Но растормаживающие соединения, подмешанные в вино, ослабили маскировку, и теперь Кальт отчётливо выступал на общем тускломундирном фоне, сделался опасно заметен — витален и плотен, как живое тело в окружении голограмм.       Пс-ст, доктор, очнитесь! Вот же дьявол!       Когда пальцы женщины легли на ключицы доктора Зимы, Франц опомнился. Нужно было действовать — срочно!       Не дожидаясь катастрофы, он выскользнул за дверь.

***

      В полутьме коридора мотались клочья тумана. Официанты, едва видимые сквозь плотный кухонный чад, сновали туда-сюда, боязливо переступая через ноги чёрных гвардейцев. Франц с досадой узнал знакомые физиономии. С небрежным кивком он побрёл вглубь коридора, отчаянно косолапя, поминутно хватаясь то за стену, то за промежность, как человек, замечательно быстро и в зюзю ужравшийся.       — Эй-я, Францель! — кто-то свистнул, подзывая. Раздался гогот.       Свиньи. Ладно. Позже.       Отмахнувшись — «айн момент», он ссыпался по лестнице на заплетающихся ногах, одновременно цепко и хищно подмечая всё, что происходило вокруг.       Ковровая дорожка вела в вестибюль. Ещё ниже располагался подвал, в котором хранились припасы, оттуда же — из клубов пара — доносился ритмичный скрип каких-то валков, несло дождевой моросью, тиной, рыбой. Хлопали двери: видимо, рядом разгружали рефрижератор. Здесь можно было не притворяться. Камеры сканировали пространство, но технический этаж охранялся местными, и тренированный глаз Франца отметил «слепые зоны». К одной из них как раз приближалась сгорбленная фигура, навьюченная подносами с грязной посудой. В лучшем случае она могла заметить лишь тень, стремительно надвинувшуюся из темноты.       — Ш-ш-ш! А ну, потолкуем!       Жалко дёрнулась шея в картонном воротничке. Прижатый к стенке человек в ужасе завращал белками. Франц принюхался, но учуял лишь кислый душок, какой бывает в курятнике; ни капли спиртного. Всё верно, холуям не наливали.       — Ч-что вы? Об-бер… штурм…       — Тих-х! Хочу пошарить у тебя в карманах. Всего-то дел. Друж-жок!       А вот и искомое.       Сдавленный хрип. Перехватив пальцами тощую шейку, Франц прижался, с острым, запретным наслаждением потираясь о бьющееся в конвульсиях тело, жалея о том, что приходилось спешить. Всё мигом, подумал он, всё скомканно. Отражение в настенном зеркале озорно блеснуло глазами, поправило пряжку. Ах, и в какой момент ландлер превратился в шляйфер?       Что ж, главное — он успел!