Затмение

      С натугой приотворив дверь, он ощутил призрак вихревого вращения и, не сопротивляясь, позволил воздушному потоку затянуть себя внутрь. У-ух ты, как вовремя! В разгорячённое лицо вонзились иголки, и тысячи стрекозиных крыльев пронзительно запели в ушах…       Успел — но ещё бы чуть-чуть…       Центрифуга раскручивалась!       Слепящий блик электрических факелов образовал колесо. «Вниз! — хором скандировали зрители, грохоча сапогами. — Хох-хох-хох!» Быстро, всё ускоряясь, щёлкали чётки солнцеворота, отбивая сердечный ритм. В хромовых голенищах разгоралась заря: Кальт улыбался. Волосы его растрепались, а глаза были ярко и дерзко-синими, как у парня, впервые вытащившего свою подружку на праздник стрелков.       Нет! Ты не смеешь!       Огнедышащее колесо теснило жарче, сильнее, кругом топали и плескали в ладоши, ревели уже нечленораздельно. Брызгал слюной жадный солнечный зев: «Йох-хо! Вай-нахтс-ман!» Веселье достигло зенита. Мысли и впечатления, сталкиваясь, неслись как огромный камень с горы. Сквозь ловчую сеть ресниц Франц видел, как рушится зазеркалье. «Не смеешь!» — стеклянная фигура полыхала и плавилась, и женщина за её спиной была миниатюрной и чёрной. Смуглота её поражала как смелость — пальчики бестрепетно скользили по вороненой стали виска, гладя, укрощая, жалея…       — Ну нет!       Не думая ни о чём, Франц выхватил кинжал и метнул. Женщина дёрнулась вперёд удивлённо. Затем колени её подломились и она упала на землю. Он тоже нырнул туда, локтями расталкивая поленницу ног.       — Измена! Стойте!       Всё замерло.       — Что? Где?       Кубарем подкатившись к телу, он успел заметить, что один глаз — карий. Второй вытек, когда кинжал пробил глазничную щель. Навалившись, Франц быстро втиснул предмет куда-то вглубь, в сочную мякоть этой тряпичной куклы. Кровь текла так легко и буднично, что он замер, заворожённый. Клубничный мазок. Пряный запах, щекоча, достиг ноздрей и потянулся к небу с отблесками хрустальной лазури…       — Сук-кин сын! Ты чего — спятил?       Подоспевший «папаша» Отто тряхнул его так, что в голове зазвенело. Отвесил пощёчину.       — Да стойте вы! У неё… нож!       Ну не нож, а вилочка. Десертная дрянь, такой и комара не пришьёшь. Но…       «Покушение!» — возбуждённое, подогретое спиртом человечье стадо ахнуло, сомкнулось и вдруг взгомонилось так, что подбежавшие сотрудники СД были вынуждены пустить в ход дубинки и шокеры. «Пожар!» — жалобно взвизгнул кто-то. В самом деле — из вентиляции струился жидкий молочный дымок: видимо, где-то перемкнуло проводку. Запахло палёным мясом. «Бомбисты?» — паника нарастала. Снаружи бахнуло — гулко и коротко, посыпалась штукатурка…       В поднявшейся суматохе Франц вырвался и прижался к стене. Мокрое от пота, звероподобное лицо Дитрихштайна крутилось в водовороте, блестя разводами как битый фаянс: «Где он, этот сучонок? Её обыскивали! Клянусь честью, я сам, лично…»       — Айзек? — простонал Алоиз Райс.       Оттолкнув жестикулирующего начальника крипо, он засеменил к тераписту. Вонзился зрачком, ища защиты и утешения.       — Ты видишь? Видишь? — бормотал он, захлёбываясь. — Это снова то. Сделай что-нибудь! Они меня убьют… Звери, господи! Посмотри на них, ведь это же звери…       — Не убьют, — глухо сказал доктор Зима, и так тяжёл был его голос, что маленький человечек притих как испуганное дитя. — Нет, это не то, Алоиз… Совсем другое…       Он шатался как оглушённый.       И вдруг, оборвав на полуслове — круто развернулся к дверям — каменный, страшный. Все расступились. Лидер позвал его, но он не расслышал или не обратил внимания, и вконец растерявшаяся охрана не остановила его.

***

      — Айзек, куда вы?       Всколыхнув драпировки, приземистая фигура вышагнула из-за угла.       — Освежиться.       — То есть, отлить? — бесцветные губы изобразили усмешку. — Или что посущественнее?       — А, вы и это хотите учесть, мой бухгалтер? Хорошо, я приложу образцы.       Они замерли друг перед другом, всматриваясь, покачиваясь, как борцы перед схваткой. В зеркалах, справа и слева, отразилось противостояние двух смазанных линий. «Проклятье!» — Франц мысленно застонал. Он едва успел скрыться в тени и врос в неё как кустарник, испытывая невероятную слабость. Ощущая казарменный шипр пыли, сапожной ваксы, спермы и прокисших носков; в помещении явно давно не мыли и не проветривали. Только бы не чихнуть!       — Опять ведёте себя как мальчишка, — с досадой сказал Улле.       — Увы, — признал Кальт. — Всё дело в том, что я молод душой. Передайте лидеру мои извинения, Мартин. Шутка была неплохой, но пора бы закончить. Актёры устали, и наш бродячий цирк закрывается на ремонт. Вам переслали материалы?       — Вы про смету? Да, я проглядел, по диагонали. Но уже отметил, что некоторые графы чрезмерно раздуты.       — Например?       — Давайте присядем! — предложил Улле. — Дело к ночи, и я знаете ли, тоже не мальчик — скакать перед вами со счётами. Тем более после вашей… феерии… Чёрт возьми! Договоримся так: завтра с утра в отеле «Кайзерхоф» мы ещё раз просмотрим все ваши шпильки-булавки. Построчно, на трезвую голову. А сейчас обсудим вопрос принципиально, комплексно. Масштабно. Вы же любите, когда комплексно и масштабно, а, мой фокусник? Садитесь.       Он, кряхтя, опустился на диван и приглашающе похлопал по подушкам рядом с собой.       — Я люблю, когда разумно, — аккуратно поддёрнув брючины, терапист приземлился рядом с противником. Диван застонал.       Так-так. Мой доктор, у нас проблема.       Впервые Кальт оказался в контрах со временем. Время играло против него, предлагая всё более интересные сочетания химических формул. Франц закусил губу. Да уж, сплясал! Коварная шлюха Сузи втравила его в чертовскую авантюру.       — Давайте начистоту, — сказал Улле. — Открытие Лаборатории мозга — вопрос решённый. Я уже дал согласие, хотя в моей версии палитра ассигнований будет выглядеть куда более скромно. Вы и так это знаете и намеренно запросили лишку, я в курсе. Но я хотел поговорить о другом.       — Так говорите.       — Речь о перспективных планах, философ. Подвижки уже идут, на носу ряд кардинальных перемен — объединение аппаратов, бюджетов… Вот вы недавно вышучивали мою заинтересованность делами военного ведомства. Теперь я вынужден спать вполглаза: художник насторожился. А? Мои поздравления, доктор!       — Принимаю. Что-то ещё?       Диван опять заскрипел, видимо, собеседник переменил позу.       — Послушайте, Айзек, не пора ли прекратить? — теперь голос Улле звучал задумчиво. — Вся эта грызня, сведение счетов плохо влияет на здоровье — моё и ваше. Здоровье партии. Рыба гниет с головы, это первое. А второе — Райху нужна свежая кровь. У меня есть, что предложить, но вы дьявольски больно кусаетесь. Претензии к программе я знаю, обсуждаемо — позже. Ну, а ко мне? Что у вас лично ко мне?       — Завтра секретарь перешлёт вам список. Галочкой указаны самые…       — Да бросьте! В последние дни вы как с цепи сорвались. Ну?

***

      В комнате повисла гнетущая тишина. Навострив уши, Франц осторожно выдвинулся из-за портьеры. Происходящее удивляло его всё больше.       — Мне не понравилась ваша похвальба, Мартин, — тихо сказал Кальт. — Ваша пьяная похабная болтовня на вечеринке у Шпейера. Да, представьте, мне передали. Расписали в красках. Про «оседлать молнию». И про…       — Про то, что вы будете есть у меня из рук? Ясно. Любопытно, и кто ж вам передал? Ну да, я был пьян и сболтнул лишнее. Но, если разобраться, так ли уж я неправ? Вы ведь и в самом деле кормитесь у меня из рук, мой философ, и с аппетитом, вы и ваша голоштанная свора. А что? Не так?       — Не так! Мимо. Вы постоянно путаете свой карман и государственный, мой лавочник. Отсюда и неразбериха в расчётах.       — Та-та! Опять вас заносит, фантазёр?       — Что ж поделать, если разгулялись ветра. Чуете, как сквозит из копилки? Фью-у! И не куда-нибудь, а в сторону вашего симпатичного замка Иннерштадт. Ах, чёрт возьми! Оттуда за милю несёт эмпо-конфискатом из гетто Берглаудера, Гросс-Морта, Хольцгамме, который ваш коричневый ставленник, милейший комендант Бруно Ляйер без стыда и совести…       — Молчать!       — Ха! Как кратко, но метко выразился Алоиз, «роскошь засасывает». Иногда я начинаю думать, что в вашем роду были цыгане. Или сороки.       — Ладно, — Улле тяжело задышал, оковалок шеи опасно побагровел. — Заткнитесь! И заткните свою шарманку. Тогда, у Шпейера, я перебрал и ненароком сказал правду. Что вы корчите из себя святую невинность? А может, просто-напросто кое о чём не в курсе?       — Так-так. Похоже, айхвальдское оказалось слишком крепким, а, горе-бухгалтер? Оно ударило вам в мозжечок. Закусите хотя бы бромом. Что за дичь вы несёте?       В зеркалах зарябило — тени сдвинулись ближе.       Франц напрягся, ожидая схватки или, точнее, свалки, но вместо этого услышал приглушённые звуки, скрежет, как будто настраивали радио. Вздохи и скрип. «Да ладно!» — подумал он, не веря. Преодолевая удушье, икнул, неудержимо давясь. И снова звуки, громче — знакомые, невозможные…       — Я этого не помню, — произнёс Кальт. Потрясение в его голосе говорило само за себя.       — Ну конечно, не помните, — хмыкнул Улле. — Ещё бы помнили. Между прочим, это тоже проект. Название я вам не скажу — совсем взбеситесь. Но целый этаж в Учреждении занят исключительно…       Чем? Что за ерунда там происходит?       — Я поговорю с Райсом.       — Н-ни в коем случае!       — А, то есть, эту мерзость вы слили втихушку. А теперь боитесь реакции.       — В первую очередь, я боюсь за вас, — возразил Улле, как показалось Францу, довольно искренне. — Вы чертовская заноза в заднице, Айзек, но вы мне ещё нужны. А наш художник, и это ни для кого не секрет, весьма импульсивен. И если говорить о паранойе…       — А вы не говорите! Ройте своим пятаком те смыслы, которые вам доступны.       Первый, пока ещё сдержанный, раскат грома уже содержал намёк на стихийное бедствие. Температура воздуха шагнула вниз на октаву, и зеркала заблестели ярче, как умытые. Франц увидел, как белесое пятно, обозначающее Улле, попятилось, воздев расплывчатый отводок. Увещевающий голос райхслейтера слегка задрожал.       — Ну же, ну, дружище! Не стоит так горячиться.       — А я ещё не начинал! К прискорбию своему подзабыл основы свинской физиологии. Ведь свинья не бывает сытой, так, Мартин? Сколько ни дай, ей всё мало! Так что же ещё я должен вам дать, чтобы вы почувствовали себя удовлетворёнными? Впрочем, это вопрос скорее к Алоизу — не к вам. Хвала небесам, вам-то я ничем не обязан.       Уже не аура, а разряд! Бдыщ-та-дамм!       Пол резко подпрыгнул. В шкафу что-то обрушилось. Судя по звуку — кегельный шар.       — Послушайте, вы, безумец, — тихо произнёс Улле. — Взбесившийся сейсмозавр! Слушайте внимательно. Я показал вам, что происходит на закрытых просмотрах у художника. А хотите знать, как? Вольферсан-семь-триста два-вектор зет-двести…       Франц мигнул.       «Что за абракадабра?» — подумал он ошеломлённо, и ответ пришёл сразу, с поверхности подсознания, опахнув его ужасом и восхищением. Гипнокод! Высшая математика психоимперативного программирования. Вот, значит, зачем нужна была эта встреча! Бухгалтер и лавочник хорошо подготовился.       — Вы обвиняли меня в жадности, — задыхаясь, но почти весело пропыхтел Улле. — Что ж, грешен. Не переношу, когда добро бесхозно валяется! Вы же то и дело норовите выпасть из кармашка Лидера, а в моём кармане будете смотреться куда более органично. Ну согласитесь?       Никакого ответа. Опять скрип. Потом тихо, как сквозь подушку:       — Франц. Где… мой…       — Мнёт подолы девицам. Чепуха! Я сам вас довезу. А впрочем… рассудите-ка, что вам делать дома, Айзек? Справятся и без вас. А вот в Шварцхайме вас заждались. Вы же собирались там побывать?       Так! Та-ак…       Пальцы на руках и ногах поджались, и Франц ощутил, как сердце глухо толкнулось в рёбра. «Пора, — произнёс кто-то внутри так громко и ясно, будто воспользовался голосовым аппаратом. — Выходи! Ну чего ты ждёшь?»       Он вышел.

***

      И сразу понял, что означает эта возня, увидев поганое выражение на лице райхслейтера, свиные глазки, облитые сальцем.       Кальт полулежал на диване в полной прострации, не обращая внимания на беспорядок в одежде. Занятый какими-то вычислениями («замкнутый цикл»?), он не замечал, что короткопалая лапа Улле настойчиво шарит у него под рубашкой, а вторая — недвусмысленно придавила бугор на брюках, будто играя в «вижу — не вижу».       — Пр-рошу меня извинить! Шеф, вы просили приготовить машину! ...!       Должно быть, он не сдержался.       Улле вздрогнул. Плоское лицо исказилось гримасой, глаза заметались.       — Ч-что? Йегер? Что вы с-себе…       — А! — мечтательная лазурь мигнула и потемнела. — Да, я…       Терапист завозился, возвращая себе вертикальное положение. Взгляд упал на расстёгнутые пуговицы. Кальт нахмурился — с явным недоумением.       — А что?..       — Время, — раздельно и громко сказал Франц, как будто объясняя ребёнку или глухому. — Вы хотели уехать до двух. Заглянуть в «Аквариум», а потом к Бользену на радиостимуляцию и акустику. Они уже настраиваются, вызывали: ждут только вас.       — Да? Ну… верно, ладно.       Он всё барахтался, никак не мог собраться и встать, слишком тяжёлый для себя самого. Улле покосился на него с сожалением, потом перевёл взгляд.       — Убирайтесь, Йегер! Я сам привезу вашего шефа. Нам нужно кое-что обсудить.       — Думаю, этот вопрос удобнее обсуждать наедине с собой, герр обермастер. А если натрёте мозоль, всегда можно задействовать левую.       Обрушившаяся тишина имела все признаки кардиогенного шока.       — Пшёл вон, мерзавец! — одними губами выговорил Улле.       — Пойду, — тоже осипшим голосом процедил Франц. Он почти ослеп и оглох: багровая волна заполнив голову, молотила в барабанные перепонки, угрожая взорвать всё к чертям. — Я пойду! Но завтра Лидер получит к утреннему столу все материалы по конфискату. У меня тоже есть к ним доступ. И не только к ним.       — Ты! Ме-мерз-з…       Он не договорил.       Напрягшиеся глазные яблоки обволоклись сетью кровавых нитей. Франц увидел чёткий водораздел между бурым и серым — линия поднималась. «Инфаркт!» — мелькнуло внутри. Не без удовлетворения. Он и сам был на грани инфаркта, и исказившееся лицо министра лишь отражало ярость, больше и выше звёзд — его собственную, страшную, звериную…       — Нате!       Он отшатнулся, и бумажный квадратик тюкнул его в грудь, а не по лбу. Улле засмеялся сквозь зубы. Пухлые кулаки сжимались и разжимались, но бурая полоса поползла назад — криз был пройден. Он достал платок и промокнул себе шею.       — Что это?       — Один из кодов. Судя по скорости, с которой наш философ приходит в себя, его должно хватить на пару минут. Успевайте, Йегер! Побалуйте свой самострел! А завтра вы пришлёте мне микрофильм. Подробный, отличного качества, от начала и до конца, — он облизнулся. — Не беспокойтесь об обнародовании — это для моей приватной коллекции. А теперь, коли уж так спичит, валяйте, забирайте своё сокровище, пока оно не опомнилось и в дуэльном раже не перепортило нам веселье!       Он весь кипел и задыхался от бешенства.       — Я заберу, — сказал Франц. — Пойдёмте, Айзек, нам пора. Удачного вечера, райхслейтер. Всех благ. Хайль Лидер!

***

      На обратном пути он выключил свет в салоне, оставив лишь подсветку приборной панели. Теперь он ещё лучше видел всё, что его окружало. Ночь выдалась безлунной, пасмурной, сравнительно безопасной, но автобан опустел. Франц приоткрыл окно.       Движение усыпляло. Сначала по правую руку тянулись одинаковые звенья сборочных линий, изредка прерывающиеся подъездами с пандусом, затем огни засверкали слева — из темноты выплыл административный корпус «Праймкнехта» — серый кирпич, выгнутые фонарные шеи. Сквозь струи дождя мелькнули черепашьи от бронежилетов фигуры охранников. Потом будто вымерло. Остался лишь ровный звук мотора, натужно взрыкивающий на выбоинах, и шуршание шин.       В зеркале заднего вида Франц мог наблюдать своего пассажира. Тот вольготно раскинулся сразу на обоих сиденьях, слегка запрокинув голову.       — Следи за… дорогой.       — Слежу.       На самом деле он следил только за ним, пока руки уверенно разгоняли машину на безлюдном участке трассы.       «Пойдёмте, Айзек!» — вот так. А ещё будет — «ты». Ты!..       В скачущих световых бликах зигзагообразный шрам казался ещё приметнее. «Откуда?» — осмелился спросить он как-то. И получил ответ до обидного лаконичный, вполфразы, не утишающий, а, напротив, лишь разжигающий интерес: «Вредитель. Не уследил». «Вредитель» — это значит, «короед», он же «бревно»; это значит лагерь, и не трудлагерь, а из тех. «И что с ним потом стало?» — пылко спросил Франц, предвкушая подробности. Но Кальт удовлетворил его любопытство лишь на десятую: «Вздёрнули», — коротко сказал он. «Вы?» — «Нет». А поразмыслив, добавил, несколько погодя: «Уже — нет».       Вот и понимай, как знаешь.

***

      Увлёкшись мыслями, он чуть было не проехал знакомый поворот.       Этот заброшенный дом на Бергенштрассе достался ему практически даром. Прежний владелец решил было отколоть номера, но ребята из СД ему всё объяснили, и к моменту регистрации купчая была на мази. Законно и добровольно. Пока партийцы щёлкали клювом, Франц подсуетился, ускорился и неприметно, почти бескровно — к изумлению своему — совершенно легально приобрёл и землю, и особняк.       А для чего ещё нужны эмпо-чистки?       Место было хорошим, безлюдным. С одной стороны располагался лагерь, по счастью, давно прикрытый; после эпидемии бараки сожгли, а остатки выживших перегнали в Хольцгамме. По углам пустыря всё ещё торчали угрюмые скелеты сторожевых башен и тонкая, похожая на бильярдный кий труба крематория. С противоположного бока начинались обнесённые бетонным забором бытовки медеплавильного цеха. Так что истошные вопли, далеко разносящиеся в безветрие, могли потревожить разве что складскую охрану.       — Куда ты меня… завёз?       Доктор Зима уже выбрался из машины. Теперь они оба стояли под проливным дождём, почти одинаковые в резиновых чёрных плащах с опущенными воротниками. В свете фар стёкла блестели. Вода с журчанием стекала по трубам. Франц удовлетворённо отметил, что на дорожках не было луж, вся влага собиралась в дренажных канавках.       — Это мой дом.       Он много раз представлял, как произносит эти слова. И всё же голос охрип.       — Твоя игрокомната.       — А? Но… д-да.       В темноте дом казался большим. Просторным, но не громоздким. Рёберный каркас из фахверка свободно стоял на грунте и позволял чувствовать силу и направление ветра, влажность, малейшее проседание почв. Когда по объездной цепочкой двигались фуры, оконные рамы начинали скрипеть. Он не раз думал подложить утеплитель, но почему-то откладывал. Руки не доходили.       Под оглушительный плеск дождя Кальт зашёл под фонарь, оглянулся, замешкавшись. Франц увидел блестящий от влаги шершавый кусок щеки; приоткрытые губы жадно втягивали ночную прохладу. Мгновение на секунду замерло, перевернулось. В «Абендштерн» их ждали только к утру, а может, вообще не ждали. Как там сказал Улле? «Обойдутся без вас»? Нет, конечно, это утопия. Но, как ни крути, обстоятельства складывались как нельзя удачнее, особенно, если не обращать внимания на коготь, назойливо скребущий внутри.       Не так. Что-то…       — Подождите, шеф! Наклонитесь.       — М-м?       Достав из кармана чистый носовой платок, он аккуратно стёр дождевые потёки на плачущем гранитном лице. Прищурился.       Да, вот теперь всё было в порядке.       — Спасибо.       Высокая тень кивнула и, блестя резиновыми боками, взялась за перила.       — Ничего, Айзек. Кто о тебе позаботится, если не я? — тихо сказал Франц.       Он улыбнулся.