Затмение

      Дом встретил их запахом масляной краски и ацетона, ещё не выветрившимся с прошлых работ. Во всех нежилых коробках и недостроях было общее — гулкая пустота, чем-то напоминающая молчание Кальта, когда тот недоволен. Но Франц надеялся, что вскоре всё изменится. Он закончил примерно на треть, и прихожая была как игрушка — новёхонькая, чистая, обставленная пусть скромно и без излишеств, зато на совесть. Всё в чудеснейшем, строгом порядке. Никакого хлама, и главное — никакой гнили, биосырья, ваты, грязной посуды, вшивых одёжек — всего, что неизбежно копится по углам, если хозяин не озаботился вопросом утилизации. Он — озаботился. Вывозящий списанный груз с Фабрики Аксель Бек делал крюк и подгонял свой дерьмовоз по первому требованию, а при необходимости помогал ворочать мешки.       Кальт поскрёб по стене, оценивая толщину слоя.       — Красил сам?       — Я всё здесь делаю сам, — глухо сказал Франц.       — Хорошо.       Друг за другом они поднялись по ступеням.       Комната была маленькой, почти треугольной за счёт планировки. Единственное окно оказалось наглухо занавешено чернотой. Кальт двинулся прямо к нему, миновав хирургический стенд, на который не обратил никакого внимания. Приоткрыл форточку и уперся лбом в стекло, размышляя. А может, просто дыша.       — Добрая воля, — пробормотал он.       — Что? — переспросил ошеломлённый Франц. — Простите, я не совсем…       — Не важно.       Стенд проступал в полутьме снежным высокогорьем, запах спирта словно подчёркивал его чистоту. Интерьер сугубо функционален — умывальник, стол, монитор-панель, шкаф с инструментами, и только скошенный угол выбивался из общей картины: там стояло мягкое кресло-качалка, а на стене висел коврик с поучительным изречением — вещь, оставшаяся от предыдущего хозяина. В сумерках надпись было не разобрать, но Франц помнил её наизусть: «Дома лучше всего».       Так и есть. И самое лучшее в доме то, что он — мой.       — Вам нравится?       — Что?       — Комната. Здесь я тренируюсь.       — Нет. Здесь ты портишь материал.       Как всегда: мимолётом — свинчаткой под дых. Старая любовь не ржавеет. Франц криво усмехнулся и почувствовал, как кровь бросилась в щёки: проклятый внутренний жар! Айсцайт. Он сунул руку в карман, где лежал прихваченный из «Абендштерн» нейрощуп. Ну да, он был там, холод металла подействовал лучше успокоительного.       Мы трёмся друг о друга как кремень.       — Вы в моём доме, Айзек! Следите за сво…       — А-ха! Как знакомо. Синдром бездонных карманов?       Он развернулся. Рубашка на груди слегка разошлась, в прорехе белела кожа. «Как у девственницы», — подумал Франц. Абсурдная мысль, но в паху сразу отяжелело. И ещё: «Надо сейчас. Потом уйдёт. Не поймаешь». Теперь они стояли вплотную, чугунные планетные ядра, опять одинаковые, так близко, чёрт возьми, слишком близко! Кальт пристально смотрел на него, хмуро, без удивления; уголок рта, дрогнув, поехал вниз.       — Чего ты хочешь?       Вот тогда он и решился.       Вернее, не он, а его рука. Отдифференцировав момент, когда ткань опять отогнулась — жемчужное устье — она сама, совершенно самостоятельно, без подсказки, прижала щуп к груди и дала максимальный разряд, в то время как губы чётко произнесли:       — Всё.       И повторили:       — Я. Хочу. Всё!

***

      Франц досчитал до пяти.       Пять-сорок пять. Потом глаза моргнули и ожили.       «Отпусти меня! — должен был сказать он. — Какого дьявола ты задумал?» Он не сказал. С горловым хрипом втянул воздух и замер, слегка изогнувшись, чтобы облегчить боль. Кожа на висках посерела, затикала жилкой. Резко лязгнул фиксатор.       — Спокойно, — шепнул Франц.       Он вдруг понял, что дрожит сам — мелкой предвкушающей дрожью. Что происходит? «Удивительно, — сказал голос внутри. — Как далеко может завести обыкновенная шалость». Завести, вот именно: брум-брум-бр-р-рум! Словно в фантастическом сне (о, мой франкенштейн! что это?) он видел молочно белеющее, длинное и так же медленно, уплывая от рассудочной части себя, по кусочкам срезал с него одежду. Всю.       Железо опять забрякало: лежащий повернулся, напряг шею, голос прозвучал равнодушно и хриповато.       — Я же тебя убью. Ты понимаешь?       Грамофонная запись. Таким тоном диктор сообщает прогноз погоды.       — Понимаю, Айзек. Но — позже.       Сначала он просто безо всякой системы, хаотично трогал это распростёртое, покрытое кракелюром дуэльных шрамов тело, будто желая убедиться, что оно не укусит. Тщательно и не торопясь, обработал массажным маслом — для собственного удобства, снаружи и самую чуть — внутри.       Уткнувшись в подголовник, Кальт жёстко и учащённо дышал, мышцы на его спине взбугрились рельефом, как на учебной модели. Он молчал, но Франц мог во всех нюансах обонять его отношение к происходящему. Его ярость. Болезненное, чисто физическое отвращение. Негодование. Эта смесь сочилась буквально из пор — резкая горечь перегретого трансформатора, под которой, впрочем, угадывалось более приятное, хоть и тоже горьковатое, смолисто-тёмное — кедр, сосна, можжевельник. Иногда Кальт начинал пахнуть деревом, хотя что это означало, Франц так и не смог определить.       Хотя… чисто гипотетически…       — Айзек! — шепнул он.       Ни звука.       — Тебе интересно?       В ответ — сдавленно, но вполне отчётливо:       — Fick dich! Schwanzlutscher!       Франц ухмыльнулся. Даже такая форма диалога была предпочтительнее глухого молчания, в космической пустоте которого он начинал чувствовать себя неуверенно. Из чистого злорадства он вновь попытался протолкнуть палец сквозь тугое кольцо и тут осмыслил проблему.       Для проникновения внутрь требовался отбойный молоток. Ну, или как минимум — перфоратор.       — Вот чёрт!       Смешно («три ха-ха — посрать крестом», сказал бы гадёныш Мориц), но преграда не поддавалась. Кальт зажался и мышечный панцырь был везде, даже там. Конечно, он слышал байки о зубастых женских влагалищах, но тут был совсем другой поворот. Стало быть, и подход требовался другой — ювелирный.       К счастью он знал, какой:       — Танцуй или… возьму аптечку! Будешь послушным.       Иезуитский номер. Странное, архаичное слово — «иезуит». Но ведь сработало! Бронированный корпус зарычал и сдался, с неохотой раздраил люки. Вот и славно! Коротко хрюкнув, закусив губу, Франц стиснул его клещами, толкнулся вперёд и застонал опять — уже от жгучего наслаждения.       Это было чудесно!

***

      Нет, правда!       Он нёсся прямо сквозь облака как пикирующий самолёт, чувствуя как стремительно колотится сердце. Ритмоводитель сбоил — ох уж, строптивый второй пилот! — но Франц знал, как это исправить. Пальцы проворно скользнули вдоль перекладин жёсткой грудной стенки и двинулись дальше — к скрытым в бугристой коже точкам, обеспечивающим стыковку энергетической и нервной систем.       Спорим, это твои эрогенные зоны?       Нашёл! Огромная рыба выгнулась и плеснула хвостом. Франц засмеялся. Холодноватый пенный поток хлынул внутрь, наполняя его как вазу, будоража каждую клетку. Ощущение было потрясающим: сознание раскололось на части, одна из которых продолжала испытывать чувство сжатия и расширения, плоти, прильнувшей к плоти; другая же, преодолев трёхмерность пространства, вырвалась куда-то вовне — в осыпанную звёздной пылью развёртку галактик. «Я могу всё!» — потенциальное сердце мира билось у него под рукой. Ну вот, теперь стало понятно: из-за чего сыр-бор и что должно лежать в каждом кармане рядом со скальпелем и набором отвёрток.       — Ай, Айзек, хитрец!       Доктор Зима ещё вырывался, остервенело дёргаясь из стороны в сторону, как спятившая магнитная стрелка, однако чувствовалось, что он слабеет. Движения приобрели хаотичность. Он пытался отмодулировать сигнал, разомкнуть энергетический контур, но это не получалось. Вот и прекрасно! На всякий случай Франц произнёс слова гипнокода и сразу увидел эффект — сопротивление прекратилось.       Ну почти.       Ленты мышц скрылись под кожей, плечи расслабились. Из груди вырвался негромкий урчащий звук, похожий на кошачье мурлыканье: хищник оказался парализован. Не удержавшись, Франц зарылся носом ему в спину, сопнул, по-тигриному жалея о невозможности хватануть за загривок. Спящий. Из-под тяжёлых заиндевелых век поблёскивала полоска, возвещая: хозяин в отъезде. Значит, можно зачерпнуть глубже, взять больше, напрямую подключившись к воспоминаниям, всё равно не заметит.       «Поедем в Кёльн, — чётко проговорил Кальт. — Др-рагоцен-ная…» Поток энергии стал тише, ровнее. Франца качало на волнах. Вцепившись в плавниковые гребни лопаток, задыхаясь от жара, он испытывал неудержимый восторг и новое для себя чувство — благодарности.       — liebe…       Он всего лишь хотел поделиться этим открытием, но реакция оказалась странной — Кальт застонал.       — Что? Что такое?       Из облитой синевой белизны медленно, как бы стыдясь самих себя, выплыли зрачки. Франца охватило томительное смущение, чуть не разрушившее искристого облака, в котором он пребывал. Взгляд был нестерпим. «Зачем? — мелькнуло у него в голове. — Не нужно было… лучше электрошокер…» Он прикусил язык, но поздно — орудийная башня пришла в движение. Громыхнув локтями, зарядила дуплетом:       — Довольно! С тебя хватит.       — Н-ничего, — процедил Франц, стиснув зубы, чувствуя приближение знакомой багровой одури. — Терпи, мой славный, до утра ещё далеко… Я же не Лидер!       Тик. Так.

***

      Он даже не понял, что конкретно произошло. Прозвучал ли раскат грома? Наверное, да! — прикованное тело встало дугой, вибрируя от невероятного напряжения. И вдруг — ослепительным фейерверком блеснула молния, запах меди ударил в ноздри, и Франца швырнуло назад. Скулу ожгло хлыстом. Кувыркнувшись через себя же, он шлёпнулся на мягкое, но удар был так силён, что спина онемела.       Вайнахтсман! Это же…       Тень росла, вознамерившись стать вышиной с колокольню. Человеческий облик спал окончательно, а то, что было внутри — не имело ни желаний, ни жалости; сквозь лупу страха Франц увидел льдистый увеличенный глаз. «Разве ты не об этом мечтал?» — звякнул ехидный голосок на задворках сознания. Об этом?! Всё равно, что сунуть в зад высоковольтный кабель! Он заорал, барахтаясь в горячих простынях, путающихся вокруг ног как змеи, судорожно пытаясь отползти и понимая, что опоздал, опоздал, опоздал…       — Иди сюда!       Расколотое лицо улыбнулось. Стеклянный призрак, полыхающий льдом и радиацией, ядерным топливом, скрученный из витых проводов и сожжённой человеческой плоти, протянул к нему руки, намереваясь сделать то, что сделал он сам. Вернуть эстафету. О-ох да, майне дамен унд херрен — на высшем уровне, можно не сомневаться! Око за око. Точнее…       Треск и запах озона стали невыносимы.       — Иди…       — Нет! — в ужасе выкрикнул Франц, сжимаясь в комок. — Не надо! Отец!       Едва приметная рябь.       Потом…       — Щ-щенок! — грохотнула гора.       Он ещё успел заметить гротескную пятерню — пять жёлтых сверкающих пятен, несущихся к нему из грозовых атмосфер. А дальше не было ничего, кроме падения в вечность, на дне которой — абсолютная тьма…

***

      Он вновь слышал дождь, звонкий, плескучий.       За окном было ещё темно. Без четверти шесть, но туман никак не желал рассеиваться, только звёзды на горизонте слегка побледнели. В пронизанной воздушным течением редеющей дымке сонно волоклись облака. Откуда-то донёсся простуженный фабричный гудок — раз, и ещё, всего три раза. Звуки постепенно затихли и комната наполнилась прохладным утром, седоватым от накопившейся влаги.       Доктор Зима сидел в кресле, нога на ногу, и что-то читал.       От резкого движения кровать заскрипела. Глаза прыгнули и снова вернулись к строчкам.       — Взял одежду из шкафа. Бельё тоже. Моё — испорчено.       — Хорошо, — шепнул Франц.       Во рту пересохло.       Скосившись, он заметил прозрачную трубочку капельницы. Она тянулась из пластикового пакета, до половины налитого желеобразной жидкостью, и, змеясь, исчезала под одеялом. Глюкоза? Живая вода? Он бы не удивился, обнаружив себя в фиксаторах — преступник, военнопленный — однако запястья и щиколотки были свободны. Мирно желтел приглушённый свет, шелестели страницы. Сидящий у стола человек методично проглядывал прессу, ставя карандашные точки; на прикрытых пледом коленях лежал исчерканный номер «Анцайгера».       Безвременье. Если бы вечно…       Кальт опять поднял веки. Он медленно выходил из сомнамбулического оцепенения. Сквозь разошедшийся шов рубашки виднелся мраморно-белый, худой торс, штриховка рёбер проступала как на стремянке. Над ключицей темнело окружённое зубами пятно — кровоподтёк, отметина; Франц глядел на неё неотрывно.       Чувствуя, что сходит с ума.       — Ну? — тихо сказал доктор Зима. — Чего ещё…       Верхняя губа вдруг задрожала. Он отвернулся, и в тот же момент Франц ощутил, как мощная катапульта выбросила его из кровати. Как был — голый, с плещущими отводками капельниц, он бросился на колени и, схватив ледяную, мёртвую руку, забормотал, целуя, плача, захлёбываясь:       — Никогда! А-айзек, я больше… Не буду! Пожалуйста! Прости… я никогда… никогда…       Скрючившись, он опускался всё ниже, пока совсем не уткнулся в пол. Ладонь с клеммами прохладно легла на бритый затылок. Франц зажмурился, ждал.       — Dummkopf!       — Я больше…       — Да.       Оба замолчали. Прислушались.       Буднее утро вступало в свои права. Ночная смена закончилась, лязг вагонных сцеплений смял тишину. В соседнем дворике заскрипели ворота: рабочее стадо топало на расчистку развалин. Франц осторожно вздохнул. По мере того, как распухали световые квадраты, его грудная клетка и перспектива магически расширялись. И всё же он боялся пошевелиться. Совсем рядом, укутанный пледом, сидел человек, который читал мысли как открытую книгу.       — К восьми я должен быть в «Кайзерхоф». Слова — хорошо, но мне нужны гарантии и бумаги. Возвращайся в постель. Через полчаса Клаус заберёт тебя в «Абендштерн», сообщишь, если что-то пойдёт не так.       Пауза.       — Я буду в разъездах целый день. Загляну в «Эксцельсиор» к Алоизу. На пару слов. Нужно предупредить эпидемию. У древних болячек высокая вирулентность.       Стёкла задребезжали.       — А! — озадаченно.       Франц прижал его руку к щеке. Да, он ничего не напутал — пальцы теплели.       — Я поеду с вами! Я буду вас охранять.       — Хорошо, — после короткой задержки произнёс Кальт. И лицо, и голос его были невозмутимы. — Я уже выставил тебе в реестре статус телохранителя. Чтобы не приходилось тырить вилки в партийной столовой.       Бдыщ…       — И буду благодарен, если ты оденешься. Фестиваль идеального тела закончился час назад. По крайней мере, я на это надеюсь.       …та-дамм… пам-пам!

***

      К половине восьмого стало ясно: тучи развеялись.       Шаловливые лучики пробежались по пустырю и проскочили дальше — к плавному выгибу эстакады, туда, где окраина города незаметно для самой себя перетекала в основную артерию; мимо стрельчатых башен («в Кёльн, др-рагоценная фр-рау…»), цитаделей и орденсбургов, дальше — к извилистым петлям улочек, подвальным пивнушкам, велодрому, бомбоубежищам, иллюзионам, столикам под солнцезащитными тентами, и наконец — к пустующему павильону для танцев.       Гипсовый фавн задумчиво пялился в чашу фонтана. На его веснушчатом от сколов лице явственно читались…       — Проблемы?       — Ай? Нет. Никаких, — солнечно усмехнулся Франц.       «Ни-ка-ких», — повторил он, стоя уже на пороге, охватывая задремавшего Кальта взглядом почти ностальгическим. Так путник вновь озирает ландшафт с фуникулёра, обещая себе вернуться — горная тропка, откос, маленькое кафе за углом, памятный знак, ах, столько ещё непознанного, нужного, скрытого…       Но время уже поджимало.       Модерато-аллегро-престо! Масса дел. Ускользнув под предлогом проверить аккумулятор, он кратенько состыковался по браслету с личным секретарём Улле. Он был убедителен, о да, убедителен. Следующий звонок — в Визенштадт. Крекс-пекс-фекс! Проверка отъехала на четверг. Траектория перемещений запестрела пунктиром. Обед — в плюс (зачёркнуто, сноска — «трёхразовое питание!»), косяки инфосекции — в минус, Арне подождёт; выпирающие рёбра строптивой вещи слишком дисгармонировали с понятием «разумное управление».       — Мы опаздываем?       — Нет.       Доктор Зима вздохнул и закрыл глаза. Стакан воды, поднесённый десять минут назад, содержал ту же интересную смесь, что и айхвальдское выдержанное; Франц быстро учился. В конце концов, у человека должны быть каникулы.       «Что за тон! — возмутился прыщавый педрила с корочками бухгалтерских курсов. — Вы понимаете, что график райхслейтера…» Мог ли он знать, что на линии — крупный специалист по зубчатым диаграммам? Обнажённый до пояса, Франц драил стекло и насвистывал «Милую Сузи». Пока потенциальное сердце мира выкладывало свой паззл из руин Вильмерсдорфа и Митте, Вормса и Дрездена, пытаясь собрать слово «вечность», он приводил в порядок собственный дом.       Сузи, милая Сузи, что это шелестит там в соломе?       Раз и два. Виноват, виноват. Отражение блеснуло голубыми глазами, усмехнулось и ещё усерднее заработало тряпкой. Возможно, он немного ошибся, но отвечает за эту ошибку тот, кто наградил его ласковой тяжестью земного ядра. Разве не так? «Так-так», — согласилось сердце. Со второго этажа люди внизу выглядели такими беспомощными, такими крошечными — муравейник, потерявший хозяина. «Уже скоро», — он дунул на стекло, превращая в прозрачный лист, на котором палец — честное слово, сам — начал аграмматичный телеграфный отсчёт: «скоро тик шварцхайм так проба пера мой мне моим…»       Скоро всё — абсолютно всё здесь станет моим!