Rose ecarlate comme du sang

      Уэллинборо. Небольшой городок на окраине Англии, расположенный в графстве Нортгемптоншир. Тут не увидишь толп туристов. Постоянно льют дожди, а серое небо, словно натяжной потолок, нависает над приземистыми, словно боровички, домами. Река Нин голубой лентой мирно течёт куда-то вдаль. Иногда хочется скинуть плотное платье, плащ, пестрый платок, увивающийся, словно питон, вокруг раскрасневшейся шеи, и броситься в объятья мутных волн, омывающих своё северное побережье, с выросшим на нём поселением.       Дом, виднеющийся сквозь плющ, отдавал мягким свечением из окон, за стеклом которых покачивались пёстрые занавески. С виду он был совсем неприглядным, даже холодным: серый камень, кое-где отлетевший или сколотый, да гладкая черепица, выложенная ровными рядками. На некоторых краска потрескалась, создавая такое ощущение, будто смотришь на землю в засуху.       Прохожие, все с тросточками-зонтами, кутающиеся в грубые пальто, даже не поднимали на него взгляды уставших после бумажной работы глаз. Большая часть населения либо корячились на заводах с кричащими трубами, рыгающими чёрным, как смоль, дымом, либо являлись так называемыми «белыми воротничками». Бегая туда-сюда по пыльной широкой улице, они даже не думали, что этот дом необычен. Постучись в зелёную дверь, обитую затертой кожей, вам её откроет ни кто иной, как настоящая волшебница.       В нём жила маленькая девочка Джованна Мари Флетчер. Можно просто Джонси. Это она, та самая волшебница, сидит сейчас в уютной гостиной, теребя подол лёгкого домашнего капота, украшенного пятнами томатного сока, ежевики и зубного порошка, уставившись в пузатый телевизор, и увлеченно наблюдает за тем, как Пайпер Холливелл что-то активно рассказывает, жестикулируя изящным кистями и дёргая простое кольцо, огибающее средний палец.*       Папина волшебница… Она жила волшебством, верила, что сотни миров находятся под защитой великой Джонси Великолепной. Закрывая глаза и просыпаясь, утыкаясь в нежные руки мамы, она всегда помнила о своих маленьких, фантастических друзьях: принцессе Дейзи, единороге Флетчере, феях, принцах и замках. Так было, было ровно до десяти лет.       Пришлось рано повзрослеть и забыть «сказки», старательно хранившиеся на полочках её памяти. Ничего не спасло, когда отца убило балкой на заводе. Тогда, сжимая его руку и шепча побелевшими губами непонятные слова, она умоляла не оставлять её, папину волшебницу, но он ушёл, ускользнул от неё. Сжигая книги и рисунки на заднем дворе дома, прислушиваясь к рыданиям матери, уронившей голову на руки за летним столом на веранде, Джонси поняла одно — волшебства нет.       Тогда, в восемнадцать лет, когда ей оставалось только кричать, разбивая очередную вазу, и сползать по стене с бирюзовыми обоями, когда самую дорогую её сердцу женщину увозили на скорой, а после этого сообщили по телефону, что сердце не выдержало... Джонси поняла — волшебства нет. А ведь врачи говорили, что нужно надеяться на чудо. Хах, глупцы.        И сейчас, видя перед собой свет фар и искаженное лицо пьяного водителя, вылетевшего на встречную полосу, Джонси, ударяясь головой о руль и пачкая его горячей кровью, поняла — волшебства нет.       Ей ведь только двадцать три года...