365.

Внутри головы поселились несуществующие стрелки часов, которые растягивали секунды в минуты, а те, каким-то магическим образом, трансформировались в часы. Во всяком случае именно так казалось Ньюту, когда он стоял в нескольких метрах от Томаса и смотрел на него в упор. Не хватало сил сделать шаг вперёд или хотя бы половину шага. Чудилось, что надо приложить наидичайшие усилия над собой, своим телом, дабы оно сдвинулось хотя бы на чуть-чуть. Пожалуй, Томас испытывал то же самое. Одному небу известно, что творилось в тот момент в его голове, и творилось ли вообще. Ньют ловил себя на том, что в его голове то абсолютная пустота и ветер, то буря непонятных картинок, которые словно устроили соревнования и вытесняют друг друга со стремительной скоростью. А ещё страх. Дикий страх, который проник в каждую клеточку тела и сковал изнутри так сильно, что даже дышать местами больно. — Так, всё вытряхиваемся. Идём занимать оставшиеся комнаты, — командует Минхо остальным, которые тоже застыли, словно статуи. Весомое отличие от статуй было в том, что они дышали и двигали глазами, в которых читалось предвкушении чего-то. Азиат понимал, что они, как и он сам, ждут какого-то сдвига, прогресса и прочего, но всё это явно не для их глаз. Эти двое слишком долго ждали друг друга, слишком много пережили и сейчас им бы совладать с самими собой. И для совладания публика явно будет лишней. Хорхе и Стив покинули комнату ещё раньше, чем бывший лидер бегунов успел сказать хоть что-то. Наверное, в силу своего возраста и опыта, им явно было неинтересно стоять тут, смотреть на воссоединение, которое выходило очень скомканным и смутным. Голос Минхо выводит из оцепенения всех, в том числе и Томаса с Ньютом, которые оба удивлённо моргают, всматриваясь в друга друга. Томас желает что-то спросить, но Арис его опережает — принимается возмущаться, что эта комната его, Сони и Гарриет. На что тут же получает смачный подзатыльник от Минхо, который вдогонку добавляет, что придётся занять другую комнату, так как тут стоят два истукана. И вряд ли их кто-то сможет сдвинуть с места. Азиат, выталкивает всех из комнаты, со словами, что этим двоих надо поговорить, и захлопывает дверь. За дверью приглушённо слышится возня, голоса, которые не удаляются, а затем дверь вновь открывается. Стив просовывает голову, говорит о том, что вечером будет собрание о дальнейших действиях, но не уверен, что его слышали вовсе. Он всматривается в затылок Ньюта, затем — в лицо Томаса, который бледный, как сама смерть, и закрывает дверь. Где-то за дверью слышны громкие возгласы, где-то за стенками — возня, а в коридорах шаги и смех, но всё это, как и весь мир, сейчас не имели значения вовсе. Всё это остаётся там, в иной параллельной вселенной. В этот миг есть только они и тишина, которую нарушает шумное дыхание обоих. — Как? Голос Томаса хриплый и надломанный, словно в данный момент он не может поверить в реальность, стоящую перед ним. Наверное, Ньют тоже не смог бы поверить, если бы был на его месте. Пожалуй, он был бы бледнее, чем Томас и, скорее всего, не мог бы произнести даже этого минимума. В чертогах головы что-то рвётся, рушится с громким звоном, переворачивается, тем самым заставляя перевернуться то, чего нет в организме. Что-то незримое, несуществующее вовсе, но такое ощутимо в подобные моменты, как этот. Блондин находит внутри себя нить спокойствия, цепляется за неё, гасит в себе торнадо эмоций, что рвутся наружу, и, шумно выдыхая, скидывает с себя сумки, надеясь, что скинув их он получит облегчение. Казалось бы, что вон он, Томас — живой и невредимый рядом с Ньютом, и вон он сам стоит перед ним. Нужно сделать лишь пару шагов для осознания реальности, но страх портит всё. — Твоя кровь. Ньют не знает, как объяснить правильно то, чего он и сам толком не понял. Он не знает, как не спугнуть себя и Томаса, и чертовски боится, что это всё — сон. Прекрасный сон, который закончится, если пересечь черту. Словно всё растает, а он очнётся в бункере, в лучшем случае, а в худшем — на том свете. Вот только оба варианта его не устраивали ни под каким видом. Он не хочет, чтобы всё было плодом его больного воображения. Вспоминается выражение о том, когда и хочется, и колется. Ньют так и не определился, чего именно ему хочется. Неопределённость, вызванная страхом, в очередной раз пускала всё коту под хвост. Снова и снова портила всё то, что Ньют не так давно представлял в своей голове. И сейчас, стоя перед Томасом, он ощущал себя маленьким мальчиком, который толком не знает и не помнит, чего хотел. — Мне это снится? Томас оглашает то, что крутится в голове обоих. Причину, по которой они оба никак не тронутся с места. Причину, из-за которой они ещё не хлебнули счастья в чистом виде в этом мире, где царит лишь одно несчастье. И Ньют ему благодарен за озвучивание общего страха, что сковал, словно паралитический газ. Этот вопрос даёт осознание того, что блондин устал топтаться на одном месте, изводя себя тем, что, если это сон, то всё может рухнуть в один момент. Когда звучит этот вопрос, то внутри срабатывает спусковой крючок, который стирает большую часть страха в пыль. Он проделывает над собой максимум усилий: собирает по крупицам волю, бросает глухое "давай проверим" и сокращает расстояние между ними в пару секунд. Тёмные глаза Томаса смотрят в душу, за неё, и куда-то дальше и глубже. Столь проницательно и выразительно, что у Ньюта перехватывает дыхание; он и забыл, что вживую Томас куда очаровательнее, чем в любой его фантазии или во сне. Все видения, все сны и все его мысли были яркими и насыщенными, но реальность всегда была ярче. Реальность всегда цепляет за живое глубже, чем собственный вымысел. Томас нервно сглатывает, а Ньют ему вторит. Вторит и в том, что вновь застыл. Нужно только коснуться его, дабы проверить не мираж ли он, и тогда всё встанет на свои места. В голове вновь кутерьма мыслей, которые сбивают с толка, путая минимальный план по дальнейшим действиям, а губы предательски покалывает от предвкушения. Если бы блондина спросили о том, когда он умудрился прыгнуть в омут с головой, имя которому Томас, то он бы тут же ответил, что в первый день их знакомства. Ещё тогда, когда брюнет попал в Лабиринт, Ньют понял, что он пропал окончательно и бесповоротно. Никакие тормоза, никакие оковы мира и никакие границы вселенной не могли его удержать от Томаса. В этом парне, с родинками на лице, было нечто необъяснимое, то, отчего Ньют терял голову, но не признавался в этом никому, даже самому себе. Он отгонял подобные мысли всё время, пока они были в Лабиринте, списывая это на то, что он просто запутался, ну или рехнулся. Оба варианта имели место быть. В Топке он предпочитал тоже закрывать на это глаза, так как понятия не имел, что будет, если он скажет Томасу о том, что творится в его голове и сердце. Он опасался того, что его не поймут, как и того, что поймут, но для их "мы" просто-напросто нет места. В мире, в котором не осталось ничего нормального, априори нет места для чего-то подобного, чего хотелось Ньюту. А потом уже стало поздно. По каким-то своим меркам, глупым соображениям и прочему, Ньют решил, что поздно. Вот только он понял, что такое поздно, когда Хлоя выпалила ему о том, что берг разбился. В тот момент блондин осознал во всей мере истинный смысл слова "поздно", и думал, что всё потеряно. И именно тогда, когда он разносил комнату, ему в голову, с сокрушительной силой, ударила мысль. Ньюта настигло озарение, что Томас — не просто для него друг. Он отмахивался от этой мысли длительное время, прятал её, как можно дальше, старательно избегал фактов, что были налицо и умело забивал свою голову всем, что не касалось Томаса. Но в тот день ему пришлось признаться самому себе во всём, чего он так избегал. Сейчас, смотря в родные глаза, в которых читались различные оттенки эмоций, Ньют благодарил кого-то сверху, что он не свершил роковую ошибку со осколком зеркала. Он даже был рад тому, что струсил в тот момент. Нужно что-то сказать или сделать для уничтожения неловкости, которая искрилась между ними, накаляя обстановку до предела, но вместо этого свой ход, свой шаг делает Томас. Ньют чувствует его действия в полной мере на своих губах, когда Томас касается их своими губами. Неуверенно, робко, будто боится, что блондин сейчас перестанет играть в статую и даст отпор. Они оба замирают: ожидают какой-то трещины между ними или того, что сейчас всё растворится, что их позовут и они проснутся. Но ничего, кроме учащенного сердцебиения, не происходит. Комната не испаряется, как и они сами, нет никакого мерцания или проблесков, никто их не зовёт, разве только мерещится, что земля дрогнула и стала немного шататься. Искры неловкости, о которых Ньют думал ранее, оказались искрами обоюдного желания, которое дало о себе знать под сто процентов в момент, когда их губы соприкоснулись. Блондин отмечает, что у них обоих сухие губы, потрескавшиеся, но чертовски горячие, как пекло ада, в котором они живут последнее время. Томас же, чувствуя, что Ньют отвечает на его поцелуй, решает не терять времени, и дёргает его на себя вплотную, прижимая к себе, как можно ближе; брюнет прочувствовал реальность, убедился, что этот мальчишка, чьи губы на его губах, никуда не денется. Набирая обороты: только вперёд и ни шагу назад, — жар тел, что исходит из-под одежд, распаляется всё больше с каждым поцелуем, которые из несмелых переходят в жадные. С нотками агрессии и жестокости: рваные, с покусываниями, с оставлением различных меток, что на губах, что на шеях, что даже на ключицах. Оба забываются, когда руки обоих блуждают по спинам, под одеждой, желая пробраться куда-то глубже, чем под вещи. На коже обоих остаются рваные полосы от коротких ногтей в различных областях спин. Вновь горячие и влажные поцелуи, вновь покусывания и тихие стоны обоих. Лишь в какой-то момент, отрываясь друг от друга на долю секунды, Ньют умудряется проронить фразу о том, что дверь надо бы закрыть изнутри, если, конечно, она закрывается. В тёмных глазах Томаса пляшет легион чертей, которых он выпустил сейчас, рядом с Ньютом, на свободу, и, кажется, этим кадрам плевать на дверь. Однако остатки рассудка брюнет ещё не утратил, и, совмещая приятное с полезным, идя на поводу у самого себя и у Ньюта одновременно, Томас вновь впивается в губы блондина. Терзает их, и, получая в ответ такой же мощный напор, какой дарит он сам, толкает блондина в сторону двери. Вжимает его в неё спиной, кусает куда-то в шею, переходя на ключицы, покрывая те влажными поцелуями, и закрывает дверь изнутри. Избавляется от расстёгнутой рубашки Ньюта, дёргая её за рукава вниз, и жадным, ненасытным взглядом изучает его тело. Подушками пальцев обводит шрамы, яркие пятна от Вспышки, которых осталось минимум, и решает, что об этом всё они поговорят потом. Они обязательно найдут на это время и обсудят всё, что произошло, но только не сейчас, когда у обоих дым валит из ушей и не только из них. Пока Томас, словно завороженный, смотрит на Ньюта, Ньют вновь припадает к его губам с пылкостью, ведёт брюнета спиной ближе к кровати, попутно стаскивая с него футболку, что отправляется на пол к курткам. Вжимается в его разгорячённое тело, вновь сминая своими губами его губы, а в голове возникает мысль, что, когда он только пришёл сюда, то тут было жутко холодно. Аж кости замерзали. Зато теперь, что кожа, что кости плавились от страсти, что исходила от них обоих. Блондин пристально, под стать взгляду Томаса, изучает его открытые участки тела: видит еле заметный шрам, который он оставил на его коже своими руками, и два шрама от пуль; один затянувшийся, а другой свежий, покрытый коркой. Аккуратно очерчивает их пальцами, жалея, что его не было рядом, что он бы закрыл его от обеих пуль. Заглядывает в чужие глаза и видит в них всё, что так давно хотел видеть: начиная от безграничного желания обладать блондином целиком, заканчивая океаном нежности, с нотками страха потери. Руки обоих вновь проскальзывают по многочисленным участкам кожи, желая охватить за раз как можно больше и плотнее, а губы, словно по инерции, тянутся друг другу. Тянутся так, будто главное назначение у губ — закрывать чужие губы, зацеловывать их до красноты и боли, тем самым давая понять, что вот оно, настоящее. Оба стонут в унисон, когда рука Ньюта накрывает пах Томаса, и брюнет двигает бёдрами вверх. Блондин улыбается, глядя на парня мутным взглядом, и понимает, что он был прав в том, что реальность всегда лучше. И сейчас ему хочется нереальной реальности. Хочется реализовать всё то, что было в его голове, но куда лучше, чем он мог себе представить. Когда Томас вновь стонет в мокрый поцелуй, то у Ньюта сносит крышу: он рывком избавляется от оставшейся одежды на брюнете, оставляя того полностью обнажённым, и подталкивает к кровати. Блондин сомневался, что эти древние кровати могут пережить хотя бы банальный сон одного человека, не говоря о том, чтобы выдержать двоих, которые далеко от сна, но решил проверить это прямо сейчас. Судя по всему, Томас тоже не был против; он утягивает следом за тобой Ньюта и тут же подминает его под себя, вдавливая в кровать собой. Ёрзает на нём, распаляя блондина ещё больше прежнего, касается рукой внутренней части бедра, сжимая её через джинсы и вновь кусает губы, параллельно с этим играя пальцами с сосками. В голове Ньюта же промелькивает мысль, что мир рухнул, что в этом мире, как он думал до недавнего времени, минимум хорошего, и, что он лишился всего хорошего, но нет. Сейчас у него всё самое лучшее. Лучшее настолько, что он чувствует, как счастье переполняет его изнутри. Словно он сосуд, в котором копилось счастье незаметно для него самого, а сейчас оно за раз выплеснется на Томаса, топя того в этом прекрасном чувстве. В какой-то момент Ньют не выдерживает данных манипуляций. Всё, что проделывал с ним Томас, каждое его движение, заставляли терять связь с реальностью, и одновременно Ньюту хотелось большего. Тело прошибает током, выгибает, вжимается в брюнета плотнее, ощущая его жар раз за разом, и вышвыривает из реальность вновь. Мозг отключается, когда Томас ловко пробирается руками в чужие джинсы, обхватывая плоть Ньюта. По инерции бёдрами вверх, даря стон, который брюнет тут же ловит своими губами. Плотнее, ближе, кожа к коже и даже глубже, словно тело решило оторваться за все годы воздержания за один раз. Не давая произнести лишнего слова, брюнет шустро избавляется от джинсов и нижнего белья Ньюта, и теперь, когда они оба обнажены, оба пылают от желания обладать друг другом, внутри что-то синхронно щёлкает. Кажется, это начало чего-то нового. — Томми. Блондина вновь хватает только на имя. Сбивчиво, пылко, с особыми нотками нежности и возбуждённости. Томас же ловит своими губами губы Ньюта, упивается мягкостью чужих губ и выбивает из парня глухой стон, который тут же утопает в поцелуе. — Как думаешь, долго они будут говорить? Бренда усаживается на кровать, откидываясь спиной на стену, и смотрит на Минхо, который практически обнимается с соседней стенкой: прикладывается то одним ухом, то другим к стене, пытаясь услышать, что происходит в комнате друзей. Вслушивается и не слышит ничего. На его лице мелькает озадаченность и даже разочарование. Укладывается на кровать, пожимая плечами, и собирается ответить девушке, как вдруг слышится скрип кровати. Сначала его слышит только азиат, но покуда звук нарастает, то он становится слышен и Бренде, чьи глаза расширяются, а Минхо, скатываясь с кровати на пол, принимается хохотать: — Долго. Очень долго. На обед не будем их звать.

***

Громкий и настойчивый стук в дверь говорил о том, что к ним стучались далеко не в первый раз, а темнота за окном сообщала, что обед они явно проворонили. Впрочем, Томас уже давно не спал, он наблюдал за Ньютом, который дрых без задних ног и не реагировал на стук в дверь до тех пор, пока Томас не заорал о том, что задолбали стучать. Не вставая, выясняя повышенным тоном, что и кому от них нужно, Стив сообщает, что через 20 минут будет ужин и собрание, на котором им обоим явно нужно присутствовать, если они хотят быть в курсе последних событий. — Мы поняли. Увидимся позже. Вновь кричит Томас через всю комнату, падая обратно лицом в подушку. — Этот шкаф всегда такой . . . настойчивый? Брюнет приоткрывает один глаз, смотря на Ньюта в полумраке, который они создали при помощи нескольких фонариков, лежащих на тумбочке, и видит, как блондин принимается смеяться. — Он ещё тот подарочек. Кстати, вы с ним знакомы были. С его слов вы вместе в ПОРОКе тусили. Ньют говорит об этом, а сам вспоминает про Соню. Интересно, с чего бы начать с ней разговор? Как ей объяснить то, чего он не помнит вовсе? Или, быть может, повесить всё на Стива? — Да ладно? — на лице Томаса появляется искреннее удивление и он садится на кровати. Ньют кивает, лежа на боку, внимательно рассматривая обнажённую спину брюнета и водит по ней пальцами, еле касаясь, тем самым вызывая у Томаса мурашки. — Я думаю, что нам лучше не задерживаться, иначе этот бугай точно вынесет дверь, а потом и нас ногами вперёд, — тихо роняет Томас, переплетая их пальцы между собой и наклоняется к Ньюту, дабы кратко поцеловать его.

***

Выбраться из кровати всё-таки пришлось. Во-первых, она была слишком узкой для них двоих, и, если изначально ещё было терпимо, то потом тело затекло. Во-вторых, Минхо пытался к ним ворваться, подтрунивал через дверь, словно ему семь лет от рождения. В-третьих, вновь приходил Стив, который тонко намекнул, что если они не вытряхнутся, то он снимет дверь с петель. Собрание, как и сам ужин, проходили в разрушенных апартаментах, мимо которых они шли утром. Большая часть сидела на каких-то картонках, досках и остатках от диванов и кроватей. В центре данного бедлама горел костёр, на котором стояли три здоровых котла, и, судя по запаху, готовка принадлежала Фрайпану, который взял на себя ответственность за ужин на всех присутствующих. Ньют удивился, ещё утром тому, как этот костёр не спалил тут всё, и как ещё никто не помер от угарного газа, но, как оказалось, всё просто — приоткрытые окна творили чудеса. А чтобы не было видно из соседних зданий, как и с улицы, на время разведения огня, шторы всегда плотно задёргивались. Эрик и его люди сидели напротив них, справа и слева от них сидели неизвестные им личности, которых Стив окрестил местным населением этой гостиницы. Эти люди, в большей части, не кочевали по стране, когда на планету рухнула зараза, а предпочли остаться тут. Кто-то имел из них иммунитет, кто-то нет, кто-то уже умер, а кто-то, кто был на финишной прямой для свидания со смертью, получили сыворотку из крови Томаса. В планы Стива, Эрика и остальных с острова, входило то, чтобы спасти как можно больше людей и предложить им уехать на остров. Изначально предполагалось, что желающих будет много, но на деле оказалось всё иначе. Из всех присутствующих(их было не менее ста), набиралось два десятка тех, кто желал уехать подальше от всех ужасов материка. — Винс и Галли успели подобрать в Тихуане шестнадцать иммунов, которые сбежали из бункера. Ева была в их числе, но скончалась. Вспышка её сожрала, — начинает Стив, а в голове блондина удивление смешивается с огорчением. Винс и Галли тоже в курсе всего? Ева умерла? — Ещё и этих двоих втянули, — озвучивает Томас то, что крутилось в голове Ньюта, и добавляет: — Кстати, кто такая Ева? Томас всё больше понимал, как много он упустил в жизнь Ньюта, который прошёл чёрт знает что за время, пока они раздельно собирали приключения на задницу. — Сестра Хлои. Мои тётки, если, конечно, это не очередная сказка. В общем, в голову особо не бери. Тут тайны мадридского двора отдыхают. Беспечно роняет Минхо в своей манере, принимаясь уплетать готовку Фрайпана и, даря комплимент на тему того, что еда восхитительна, утыкается в подобие тарелки. — Вообще-то, в голову нужно брать. Хлоя, как выяснилось, давненько поёт в дуэте с ПОРОКом. Только до Авы дойти не успела. Сначала она хотела мстить, что понятно и слепому, но вот потом что-то пошло не так. Эрик вмешивается в диалог весьма беспардонно, чего и следовало от него ожидать. Характер у всех дрянь, а когда тяжёлые времена, то все манеры сходят на ноль, так как того требуют обстоятельства. Ньют выжидающе смотрит на Стива, а тот кивает: — Эрик прав. Я давно это подозревал, но у меня не было никаких доказательств. Множество раз перерывал её кабинет, ища хоть что-то, что могло бы мне помочь удостовериться в своей правоте, но тщетно. Зато случай с Акапулько — тот самый неопровержимый факт, который нужен был изначально. Наступает пауза, в которой каждый обдумывает услышанное, а дальше Томас задаёт уместный вопрос, который посетил голову каждого: — А дальше что? Ну, знаем мы, что она водит дружбу с остатками ПОРОКа. Знаем, что она разгромила Акапулько, как и, скорее всего, Индианаполис. Разгромит ещё что-то, дай ей только волю. И? Атаковать мы можем? Мы знаем её местонахождение? Численность тех, кто на её стороне? — Мы? Эрик насмешливо выплёвывает данное слово, пристально смотря на Томаса, который отложил прочь еду. — Никаких "мы", парень. Стив, эта троица, — глава Акапулько указывает на Томаса, Ньюта и Минхо, — завтра же едет обратно на остров и остаётся там, не подавая никаких признаков жизни. Азиат практически подрывается на ноги, как и Ньют, то Бренда и Томас усаживают их обратно. — Эти три молодые леди, которые с ними, аналогично укатывают восвояси, прихватывая с собой этого юношу, который, как мне кажется, скоро помрёт от истощения. Не пробовал кушать иногда? Этот выпад был в адрес Ариса, который аж побледнел от сказанного и теперь, стиснув скулы, хотел вскочить на ноги от негодования. — Фрай, ты тоже с ребятами домой поедешь. Ничего личного. Готовка у тебя объедение, и в бою ты, наверное, неплох, но тут, детишки, разборки взрослых. Все, к кому обратился Эрик, переводят взгляд на Стива, который продолжал молча уплетать еду, и даже голову не поднимал, пока глава Акапулько осаждал любого, кто хочет сказать хоть слово поперёк. Но сейчас ему приходится переключить внимание от еды на тех, кто так пристально на него смотрит. — Что? Я вам не мамочка, как и Эрик, но он дело говорит, — амбал в манере спокойствия, которая в данный момент бесила всех, тянет данную фразу, а потом добавляет: — Вы трое — ценный клад для Хлои, который она зароет в землю по клочкам, как только найдёт вас. Оно вам надо? Не думаю. А все остальные бонусом идут. Неплохая наживка для того, чтобы вас выманить. Стив замолкает, задумчиво жуя, и смотрит на Хорхе, который и слова не произнёс за всё время ужина: — Ты тоже домой вали. Если тебя взять, то Бренда полезет, а за ней Минхо, а за ним и эти двое. Это у вас цепная реакция, аки рефлекс собаки Павлова, но чуть иначе. Лучше обрубить сразу. Начинается галдёж, в котором не разобрать, кто и что говорит. Видно лишь то, что обстановка накалилась до предела: почти все вскочили на ноги, громко кричали, жестикулировали, а некоторые так и вовсе схватили друг друга за грудки, собираясь устроить мордобой. И только коренное население сохраняли невозмутимое спокойствие. — Хватит! Ньют давно не повышал голос на кого-либо столь сильно, как сейчас. Даже, когда у него была побочка на пике её проявления, когда он отбрыкивался от Стива, как горный козёл, он так не кричал. Всё-таки в его характере была заложена иная модель поведения, но сейчас нервы сдали. От неожиданности все отскакивают друг от друга и смотрят на Ньюта, чьё лицо покраснело от жары, что появилась от огня в помещении, и от собственного крика. — А теперь начистоту, Стив. Что сотворила Хлоя именно с тобой? Почему ты так лезешь в эпицентр всего дерьма, но отсылаешь нас обратно? Акапулько — забито за Эриком, не за тобой. Блондин кивает в сторону Эрика, который, как и остальные, удивлённо смотрит на парня. Судя по взглядам других, только до Ньюта дошло, что в этой ситуации, что-то не так. Все остальные просто посчитали, что Стив хочет отправить их домой, мол, благоразумный, не хочет ими рисковать и так далее. Доля правды в этом была, никто не спорит, но, если бы всё так было гладко, то и сам бы амбал укатил с ними в райское местечко, где грел бы зад и спокойно жил. — Завязывай, — грозно выпаливает Стив, поднимаясь на ноги и, смотря сверху вниз на парня, еле заметно мотает головой; намекает, что разговор нужно свернуть, но Ньют гнёт своё. — Завяжу, как же. Тебя. В морской узел, а на острове развяжу в нормальное состояние. Ньют знает, что его друзья поддержат в этих словах, и краем глаза видит, как все скрещивают руки, с вызовом глядя на амбала. Стив смотрит на парня, как и на его друзей, по очереди изучает их суровые лица, а затем кивает Эрику: — Плевать. Расскажи им то, что рассказал мне. С понурым лицом амбал усаживается обратно и, смотря куда-то себе под ноги, слышит голос главы Акапулько: — Для тех, кто не в курсе. Стив работал на "Правую руку", когда работал в ПОРОКе. Занимался сливом информации о тёмных делишках этого адского места, за что поплатился многим. Когда карты раскрылись, то ПОРОК решил поиграть в свою любимую игру — издевательство над людьми. В данном случае над Стивом. Ньют и ранее слышал эту историю, примерно в таком же сжатом ключе, и то, что он слышал вновь то же самое, не удивляло его вовсе. Зато этот факт удивлял Томаса, который слушал Эрика предельно внимательно, стараясь выцепить хоть какой-то факт о своей прошлой жизни. Увы, но речь за него не шла от слова "совсем". Некоторые из окружения Эрика принялись громко осуждать и обсуждать услышанное, говоря, что Стив — шпион ПОРОКа и всё остальное в этом духе, но глава Акапулько быстро утихомирил всех тем, что прислонил нож к горлу того, кто громче всех кричал подобное: — Ещё одно такое слово в адрес Стива и я буду вырезать языки тявкнувшим. Это понятно? Слышится тихое и бесцветное "да" от многих, и Эрик самодовольно ухмыляется: — В общем, суть этой истории такова, что именно Хлоя заложила Стива ПОРОКу. Теперь картинка складывалась, прорисовывалась более чётко, чем было раньше. Стив изначально подозревал Хлою, изначально ей не доверял и искал какую-то брешь. И теперь, когда она найдена, то осталось только свести счёты. Месть — блюдо, которое подают холодным. Стив дожил до этого момента и просто не мог отказаться от подобного шанса. — Всё остальное: детали, подробности и прочее, спросите у Стива. Он расскажет, если захочет. Эрик смотрит на амбала так, словно просит прощения, а Стив отмахивается, мол, всё в порядке. Глава Акапулько объявляет о том, что собрание переносится на завтрашнее утро, и, что каждый, кто поедет дальше, должен продумать всё тщательно, а утром озвучить свои идеи. Вновь гул, перешёптывания и обсуждение сказанных слов, а вся команда друзей обступает мужчину со всех сторон, усаживаясь рядом с ним. Смотрят, как Эрик вновь утихомиривает своих людей, указывая им на их комнаты и все потихоньку начинают расходиться, кто куда. Местные обитатели этой гостиницы, молча покидают место сбора, не вдаваясь в нюансы всего, что произошло. Им, как казалось Ньюту, вообще было параллельно на то, что произошло несколько мгновений назад. Они всего-то приютили гостей на временное пребывание, а что и как у них будет дальше, им всё равно. Главное, чтобы любая чума не тронула их привычное место обитания и их уклад. Нейтралитет — гадкая сторона, когда и вашим, и нашим за копейку спляшем. Ньют всегда так считал и будет считать, но оставит это мнение при себе. — И как давно ты узнал это? У всех было два вопроса, один из которых озвучил Минхо, когда уселся спиной к огню и лицом к Стиву. — Сегодня, пока все днём дрыхли. Эрик позвал меня прогуляться по зданию, напомнив, что это была его идея сюда приехать. В целом, я этого и не забывал, но не думал, что это имеет особое значение. Амбал жмёт плечами, сохраняя каменное выражение лица и, кивает Минхо на котёл, в котором была ещё половина той похлёбки, что сделал Фрайпан. — Эрик предложил? Разве не ты? Ньюту казалось, что именно Стив был генератором идей, и это он помог Эрику и остальным своей подсказкой в лице этого места, выжить. — Нет. Это был Эрик. Он напомнил, что тут мы познакомились и пересекались несколько раз. В общем, суть вся в том, что, после того, как ПОРОК меня вышвырнул, то Хлоя в конечном итоге меня подобрала. Ну это вы все знаете, кроме Томаса, — он делает паузу, набивая рот, быстро жуёт и проглатывает, — Потом я познакомился с Эриком, у которого была похожая только наоборот: его пытались убить, жена работала на ПОРОК, но из-за сына, который потом погиб, и её тоже кто-то сдал, что она сливает информацию. — То есть вас заложил кто-то обоих, а именно Хлоя, так? Томас подводит итог, хотя весьма поверхностно знаком с историей Стива. Беглый рассказ хоть и рисовал картинку в общих чертах, но этого было мало. Однако вести расспросы о том, что в данный момент не особо уместно, он не хотел. Всё, что ему надо узнать, он может узнать у Ньюта, когда они останутся одни. Стив молчит, пристально смотря на Томаса, который непонимающе и удивлённо смотрит в ответ, а затем вновь отправляет в рот похлёбку: — Тебе нужно знать то, что ПОРОК прибрал Еву к рукам из-за тебя. Ты разболтал, что у неё иммунитет. И из-за этого Хлоя оторвёт тебе голову, если узнает, что ты жив. Думаю, тут вопросов больше нет. У Томаса рябит в глазах, когда он слышит подобное. Холодок по спине и вопрос в голове: каким человеком он был, когда работал на ПОРОК? Неужели таким дрянным, что закладывал всех и вся? Быть может, он и Стива заложил им? — Хлоя из-за Евы начала перерывать всё, что только могла. Вышла на меня через третьи руки, скрывая истинное лицо и обратилась за помощью, а я отказал. Я не знал, кто она, и мне, откровенно говоря, было не до этого. Ещё не прошло и месяца, как умерла моя дочь, и хотя я нашёл новую цель в жизни — игра в двойного агента, я не собирался помогать женщине, которая угрожала мне расправой, если я не приму её предложение. Все вопросительно смотрят на амбала, а тот, доедая остатки из котла, вытирает рот рукавом:— Предложила она мне следующее: дать координаты того места, где держат того или иного ребёнка, а потом, когда она получит, что ей нужно, то мы вместе уничтожим ПОРОК. Ну я, ясное дело, отказал. Мне не сказали, какой именно ребёнок, а слова "уничтожить ПОРОК" — мне и вовсе напомнило какую-то проверку. Попадаться на таком, когда я и так вёл игру на два фронта, показалось мне идеей такой себе, не особо привлекательной. — Получив отказ, она слетела с катушек и пошла во все тяжкие. Потом нашла кого-то, нашла что-то на тебя и сдала, верно? Азиат то ли принялся играть в детектива, то ли в предсказательницу прошлого — сложно было сказать, но факт того, что он слушал внимательно, как и остальные, был неопровержимым. Но только у одного Томаса блуждала в голове мантра-молитва "хоть бы это бы не я. Пусть это не я его сдал." — Почти. Она вышла на Терезу. Знакомое имя, правда? Все переглядываются между собой. У кого-то, как у Бренды и Минхо, стоит в глазах неприязнь; они так и не простили её за все свершённые дела. Кому-то, как Соне, Гарриет, Арису и Фрайпану, просто неприятно слышать её имя. А кому-то, как Ньюту и Томасу, не утонуть бы от океана эмоций, что нахлынули в данный момент. От Терезы было слишком много несчастий, и от одного упоминания о ней атмосфера становилась мрачнее обычного. — Хочешь сказать, что Тереза сдала тебя? Ньют выдыхает, когда слышит, как Томас произносит имя девушки, а потом одёргивает себя; ему нужно привыкнуть, что её нет, и как бы она ему не нравилась, а в сердце брюнета она всё равно будет занимать определённое место. — Именно. Хлоя имеет дар убеждения, когда ей это выгодно. Видать, это сработало и с Терезой. — С Терезой? Дар убеждения? С ней сам Дьявол не договорится, если Тереза стоит на своём. Стив, брось, ты был с ней знаком. Разве не помнишь, какая она была? Со стороны смотрелось всё так, словно Минхо вступается за мёртвую девушку, но на деле он просто констатировал факт, который всем был известен. — Кто тебе вообще сказал такую чушь? Стив мешкает, так как начинает медленно, но верно понимать, что он в чём-то ошибся, но всё-таки решается сказать: — Джейн. Она была в кругу приближённых Авы Пейдж. Мы сюда прибыли из-за того, что люди Эрика поймали Джейн и держат её тут. Данное имя никому ни о чём не говорило, кроме одного, что явно что-то не сходилось, и все вновь переглядываются между собой, а Минхо берёт на себя ответственность сказать то, что должно быть произнесено в слух: — Стив, ты большой по всем параметрам, и всё такое, но тебе лапшу на уши навешали. Знаешь, почему? Потому что Джейн эта — дочь Авы Пейдж. А теперь подумай, кого ей проще подставить: себя или покойницу? Ребята удивлённо смотрят на Стива, потом на Минхо, вновь на Стива и снова на Минхо, которые глядят друг на друга в упор. — Ну, кажется, до него дошло. Вилка тут ни у кого не завалялась? Надо снять с ушей амбала лишний балласт. Весело выпаливает Минхо, вставая на ноги, принимаясь их разминать.