Мир, в котором только мы

На пороге стоял парень, но уже не такой незнакомый, как тот, что на кухне. Хотя тут еще как посмотреть. Темные волосы, как у Мэй, такие же зеленые глаза, добродушная улыбка, никуда не пропавшая со временем, и бронзовый загар. Но что-то переменилось, стало другим, неузнаваемым. — Диппер? — девушка удивленно смотрела на брата. — Мэйбл! — парень прильнул к сестре и заключил ее в свои медвежьи объятья. — Но… как ты нашел меня? Она взаимностью ему не ответила, поэтому Диппер поспешил отстраниться от нее. На его лице выступила мягкая щетина, он заметно возмужал и перестал казаться некудышным худощавым подростком. Волосы отросли больше обычного. От него пахло дичью и растениями, а еще запахом аэропорта, наверное, только после рейса. Светлая рубашка и синие джинсы слегка болтались на его фигуре, которая стала значительно крепче последнего раза. Девушка смотрела на брата. Он так изменился за последние два года. Совсем возмужал, совсем стал неузнаваемым и чужим. Да, чужим. Именно так. От брата, которого она знала, осталось только родимое пятно на лбу, прикрытом волнистыми волосами. — Давай пройдем на кухню? — предложил Диппер, уставший стоять на пороге. На удивление Мэйбл, на кухне никого не оказалось. Только две одинокие кружки с чаем стояли на столе. Парень вопросительно выгнул бровь, не понимая, кому еще его сестра, живущая одна, вытащила кружку, но так ничего и не спросил. — Так ты живешь одна? — спросил Дип. — Не считая Тима, да, — кивнула девушка и налила кипяток в кружки. Диппер взял в руки стакан и сделал глоток. Мэйбл так и осталась стоять у плиты, сложив руки на груди, будто чувствовала себя неуютно в присутствии брата. А так, наверное, и было. Они столько нормально не общались, что Мэйбл и не знала, с чего начать разговор, да и стоило ли? — Ты открыла свой магазин, так? — Парень понял, что его сестра не в настроении интересоваться его жизнью и рассказывать что-либо о своей. — Да, — согласилась она. «Пожалуй, единственное толковое, что я сделала за эти два с половиной года после выпуска», — договорила Пайнс про себя. — Как там родители и дяди? — из вежливости спросила девушка, понимая, что надо как-то поддерживать разговор. Она неумолимо чувствовала, как возросла пропасть между ними, насколько они теперь далеки и почти незнакомы друг другу, если не учитывать одно лицо на двоих. На этом сходства и заканчивались. Как будто чужие. Наверное, двенадцатилетняя Мэйбл высмеяла бы того безумца, кто сказал бы ей подобное — она и Диппер не будут знать о чем поговорить и будут сидеть в неловком молчании. Они с братом чуть ли не сиамские близнецы. — Родители в порядке, а вот дяди… — Диппер не специально выдерживал паузу, — дядя Стэн… Мэйбл широко открыла глаза, и на ее зеленую радужку пал тёплый желтый свет. Желудок неприятно стянуло спазмом то ли от страха, то ли от голода. — Что? — прошептала она. — Я думал, ты знаешь, — начал мямлить Диппер, — я писал письма на мейл, не зная адреса, и вообще не был уверен, что ты их получаешь, родители тоже, мы звонили, но был лишь автоответчик, на почту на твое имя все уходило в пустоту и… — Скажи уже! — прокричала Мэйбл неестественным голосом. Она впервые за долгое время повысила голос, впервые заволновалась и почувствовала что-то… Но это было не то, что она искала на крыше, скорее, это было то чувство, от которого она хотела избавиться, от которого бежала столько времени. — Дядя Стэн… он умер… год назад. Мы думали, что у тебя сложившаяся жизнь, и не хотели слишком докучать… В конце концов не могли до тебя дозвониться или дописаться… Ты же не оставила нам свой адрес. — Как умер? — прошептала девушка. Ее руки опустились, подступила неестественная слабость, а в горле застрял ком. Она едва устояла на ногах. — Почему?.. Почему вы мне не сказали? — глаза Мэйбл наполнились слезами, но она пыталась держать себя в руках. Теперь она была зла. Не только на себя, но и на родителей, Диппера. — Ты дала нам ясно понять, что теперь у тебя своя жизнь, мы тебя не волнуем, — Диппер уже встал с дивана, готовясь то ли успокаивать, то ли бежать прочь — как пойдет. — В конце концов у тебя могли быть другие причины. Мэй сначала молчала, но потом ее глаза наполнились яростью и обидой. — У меня своя жизнь? Вы меня не волнуете? Да как вы вообще могли такое подумать?! Как ты мог такое подумать? Ты мой брат! И ты подумал, что я забыла дорогих мне людей! Да как тебе вообще хватило совести так думать?! Это ты оставил меня! Ты отправился в бесконечное кругосветное путешествие, оставив своих близких, а мне пришлось выполнять обязанности и оправдывать ожидания за двоих! Мне пришлось учиться и работать одновременно! Мне пришлось мириться, что родители теперь думают о третьем ребенке. Мне пришлось учиться жить без брата, лучшего друга и самого близкого мне человека! Я всего лишь хотела остаться семьей… — Мэйбл сделала паузу для одышки. — Уходи… — спокойно проговорила. — Уходи! Диппер, уже стоявший на ногах, быстрым шагом прошел в коридор, обулся и вышел, бросив на прощание что-то вроде: «Прости, Мэйбл». Мэйбл все еще стояла на кухне. Она смотрела в пол, все еще переваривая услышанное. Как они могли так с ней поступить? Как он мог так с ней поступить? Мэйбл долго думала, а потом просто сорвалась с места и побежала на первый этаж к почтовым ящикам, в одних носках, совершенно забыв про обувь. Обеими руками она несла сотни конвертов и постоянно спотыкалась о лестницу или собственные ноги. Уже лившиеся на автомате слезы обжигали щеки. Неприятно щипало обветрившуюся кожу. Мэйбл забежала в незакрытую квартиру и скинула конверты на кухонный стол. Она начала с самых нижних. Они, вероятно, первые. Мэйбл схватила первую попавшуюся открытку. «Дорогая Мэй, сегодня я впервые видел жирафов в дикой природе! Они гораздо больше, чем нам показывают в зоопарках!.. И кусаются!» — одно из первых писем Диппера и фотография среди темнокожего населения. Девушка быстро взяла следующее: «Ты уже два месяца не отвечаешь на мои письма и вопросы, но я продолжу писать…» Уже четвертое… «Сегодня впервые за долгое время я приехал в Калифорнию к родителям. «…» Дядю Стэна кладут в больницу. Мэйбл, ты нужна ему…» Слезы с новой силой текли из глаз, будто она осознала, какую чудовищную ошибку она совершила, но теперь ей лишь оставалось смотреть на все события в ускоренной съемке без возможности повлиять на них. Следующая открыла была из Австралии опять про путешествия. Видимо, оно было раньше. «Мне предложили пройти курс международной журналистики в Австралии. Я согласился…» «Мэйбл, детка, здравствуй. Дядя Стэн уже как два с половиной месяца лежит в больнице. Пожалуйста, приезжай. Он говорит, что ему осталось недолго, хотя мы надеемся на лучшее…» — писала мать. Следующее послание было опять от брата. И последующее. Мэйбл очень долго рылась в многочисленных белых письмах и пестрых открытках, пока не наткнулась на черный матовый конверт с золотой оборкой. Ее руки задрожали, но она развернула его. Приглашение на похороны. И к нему небольшая записка от родителей: «Надеюсь, ты приедешь». Мэйбл начала судорожно искать последнее письмо. Вот оно. Стоит с последней датой. «Мэйбл, прошел почти год со смерти дяди Стэна… ты так и не удосужилась приехать хотя бы на его похороны. «…» Ты не помогала нам с ребенком, не поступила в достойный колледж, а теперь просто убежала. «…» Не такого поведения мы ожидали от нашей дочери. Ты так и не выросла, не стала взрослым состоятельным человеком. Посмотри, кем стал твой брат и кем стала ты…» Мэйбл мокрыми и удивленными глазами смотрела на последние несколько предложений. Меньше всего она ожидала услышать это от ближних. Они осуждали ее за потерю в этой жизни. Она сделала все, чтобы они гордились ей, а в ответ это. Это ее жизнь, и она вправе делать с ней все, что ей угодно, в том числе и ошибаться. Мэйбл перестала всхлипывать. Она посмотрела на вскрытые письма: от брата, родителей, на приглашение. Резким движением девушка смахнула все со стола. Кружки с холодным чаем полетели на пол и вылились на часть писем, одна из них разбилась. В громких рыданиях Мэйбл опустилась на пол и свернулась клубком на холодном кафеле. Ей только что дважды разбили сердце: родители и смерть близкого ей человека. Уже был час ночи, а девушка все никак не могла успокоиться. Она прижалась щекой к кафелю и тихо скорбела о своих утратах в мокрых бумажках и осколках от кружек, таких же разбитых, как и она сама. Хуже, чем сейчас, ей, наверное, не было никогда. Именно так девушка пролежала до самого утра, а после собрала себя по кусочкам и отправилась на работу, надеясь, что к концу дня ей станет лучше и она перестанет чувствовать себя так паршиво. ⠀