Не плачь, Билли

      Подросток сидит на кровати, обхватив руками худые колени. Часы мерно тикают, отмеряя одну секунду за другой, стрелка неумолимо совершает новые обороты, и эти жесткие клацающие удары нервируют все больше, погружая его в странное полузабытье.       Он вспоминает.

***

— Бедный Билли. Ты хотел бы касаться милашки Беверли, целовать ее нежные губы. Какая досада!       В плечо впиваются острые короткие клыки, и Денбро дергается, кривясь от боли. Вот и конец. Сейчас ему оторвут руку, как Джорджи, и он истечет кровью прежде, чем успеет что-либо сделать. Пеннивайзу не нужно прилагать к этому особых усилий — слишком неравное соперничество, сражение, проигранное Уильямом заранее, задолго до их встречи в залитом водой подвале.       Только бы быстрее. — О, нет, Билли, как плохо ты думаешь обо мне! — Высокий голос режет уши, забирается под кожу, внутрь сознания, глубже, чем можно представить. — Я честен с тобой. — Тональность меняется, становясь низкой, глухой, твердой, словно камень. — Ты непременно останешься жив.       Подросток сглатывает сухой комок в горле, пытаясь вспомнить перед смертью хоть что-то хорошее. Кровь алая, горячая, почти обжигающая, струится по плечу, наполняя легкие терпким запахом железа, путая мысли, роящиеся в голове беспокойными вспышками. Брат, мама, папа, Ричи, Беверли… Жив? Пусть будут живы хотя бы они. Этого достаточно.

***

      Денбро задумчиво смотрит в окно, слушая, как дождь ласкает истосковавшуюся по влаге природу, напитывает все, до чего может дотянуться, выбивает по подоконнику неровную тихую мелодию. Почему он не может обратиться в воздух, любую другую стихию; навсегда отрешиться от мира, стать недосягаемым для него?       Подросток дотрагивается пальцами до старых шрамов, заболевших с новой силой. Маленькие полосы на плече иногда зудят, напоминая о пережитом, саднят куда хуже новых, оставленных меньше нескольких часов назад. Метка, которая не сойдет даже про прошествии десятков лет, оплетая кожу едва заметными нитями.       Что, в итоге, хочет от него Пеннивайз, не желая отпускать? Что хорошего может быть в таких отношениях, да и что вообще может быть между ними? Пропасть, в которую их затягивает игра, начатая клоуном, никуда не исчезла; она разрослась за то время, пока Билли ощущал себя в какой-никакой защищенности, и теперь разверзается с новой силой прямо у его ног, приглашая упасть на самое дно.       Пеннивайз ощущает то же самое?       Его облик не дает подростку покоя, подначивая искру любопытства, так некстати вспыхивающую в его сердце каждый раз при виде мужчины. Зачем он показал себя таким? Чего хотел добиться, обнажившись перед Уильямом в первый раз?       До этого все было не так. Денбро никогда не видел Пеннивайза в моменты, когда тот овладевал его телом, подчиняя подростка своей чудовищной власти. Завязанные глаза, позы, не позволяющие рассмотреть и жесткого матраса, в который он утыкался лицом, стремясь заглушить рвущиеся наружу стоны. Мужчина брал его жестко, властно, но был искусен, как никто другой, заставляя привыкать к единственному способу получения удовольствия, перестраивая неопытный организм на свой лад.       И он привык.       Осознавать подобное неприятно, мерзко, но какая-то сторона его не сопротивляется, наслаждаясь таким положением вещей, страстно желая единственное существо на земле, которое другая часть Билла хочет забыть навечно.       Тихий скрип дверцы вырывает его из размышлений, и выстроенная защита растворяется, опадая, как золотисто-алые листья осенью, лишь стоит холодной ладони коснуться его ключицы.       Он не вздрагивает, но внутри все замирает, натянутое до немыслимого предела, готовое порваться от напряжения в любую секунду. Пеннивайз проводит по его шее рукой, нарочито медленно, и тонкий шелк перчатки вызывает легкое возбуждение, едва уловимое, сосредотачивающееся где-то между кончиками пальцев мужчины и бледной кожей подростка; и даже ощущение крыла бабочки кажется грубым по сравнению с этой лаской. — Знаешь, Билли, когда-то я хотел вырезать свое имя на твоем теле.       Спину саднит, словно ее прокалывают тонкими иголочками, проникающими под кожу, отзывающейся неприятным зудом. Мужчина задумчиво скользит по выступающим позвонкам, чуть нажимая на тоненькие точки отростков, и футболка падает бесполезными клочьями на чистое постельное белье. — Почему бы не сделать это сейчас?       Уильям не успевает даже дернуться. Незащищенную плоть пропарывают когти неглубоко, болезненно настолько, что в уголках глаз мгновенно собираются капельки слез. Его тело обвивают длинные жгуты, не позволяя шевельнуться, и между лопаток обжигает, когда Пеннивайз начинает двигать рукой, выводя лишь одному ему известное слово.       Денбро мычит, замерев от муки, терпит, пытаясь сосредоточить внимание на чем-то другом. Будь он проклят, если скажет хоть одно слово, если даст слабину перед этим существом. — Как сильно ты ненавидишь меня сейчас, Билли?       В голосе клоуна сквозит нескрываемое довольство, удушливое, умаляющее любую надежду на спасение. Соленая влага все же опаляет щеки, копится на подбородке и оттуда направляется вниз, пропитывая ткань шорт темными пятнами.       Тихий смех прошивает его от макушки до пяток, и боль вдруг отступает, сменяясь холодом на воспаленных кровоточащих порезах. — Ты сам виноват, Билли. — Пеннивайз разворачивает его к себе, и Денбро невольно застывает, узнавая новый образ клоуна, привлекательный, с легкой полубезумной усмешкой на губах. — Твои чувства возбуждают меня, как ничто другое.       Мужчина продолжает говорить, придерживает его за подбородок одной рукой, второй освобождая их от одежды. Подросток лишается последнего оплота защиты, и собственная нагота мгновенно обращается его слабостью — хочется прикрыться от алчущего взгляда, пропитанного смесью вожделения и восхищения. Я его…возбуждаю?       Это неправильно, но в то же время искушающе, запретно-сладко, маняще-притягательно. Столь древнее, могущественное существо желает лишь его; желает до такой степени, что оставляет метки на теле, будто свидетельство принадлежности, ищет любой возможности, чтобы немедленно овладеть им. — Ты достаточно умен, Билли, чтобы понять. — Мужчина ухмыляется, и взгляд его жестчеет. — На колени.       Денбро подчиняется, не видя смысла в сопротивлении — Оно все равно получит от него все, чего захочет. Юноша скрещивает под собой лодыжки, поведя плечами — скованным рукам некомфортно, плотные тяжи оплетают запястья слишком туго, впиваются в тонкие сухожилия.       Наверное, между ними никогда не будет просто.       Пеннивайз садится на край постели, прямо перед ним, и подросток недоуменно смотрит на него, не понимая, что тот задумал. Мужчина без лишних слов склоняет его голову к своему паху, и Уильям поперхивается возмущенным возгласом, когда его грубо насаживают на чужое возбуждение, не заботясь о предупреждении. — Поаккуратней с зубами, малыш. — Пеннивайз сгребает короткие волосы в широкой ладони, держа за отросшую челку, направляет, задавая темп. — Постарайся удовлетворить меня.       Денбро краснеет от унижения, пытаясь стиснуть челюсти, задыхается от слишком большой плоти, занявшей все пространство. Мужчина размеренно толкается внутрь, управляя ртом подростка по собственному усмотрению, и кашель зарождается где-то в горле, надсадный, болезненный. Юноша никогда не делал подобного, даже в их прошлые разы, ведь тогда все начиналось и заканчивалось одинаково.       Окружающие предметы плывут перед глазами, смазанные, нечеткие; грудь обручем стискивает гнев не только на Пеннивайза, но и на себя, хотя бы за то, что Денбро допускает подобное обращение, безропотно принимает и откликается на распутное действо, будто бы так и должно быть.       Уильям судорожно вдыхает, закашлявшись, сглатывает тонкую ниточку слюны, тянущуюся от напряженного члена к губам, когда мужчина отпускает его, освобождая рот. Пеннивайз сжимает в кулаке светлые пряди, и он откидывает голову, силясь унять бешено колотящееся сердце, яростно сверкая глазами. — Как ты развратен, Билли. — Мужчина легко поднимает его на ноги и заставляет усесться на себя, придерживая за ягодицы. — Чего ты хочешь сейчас?       Уильям молчит, прожигая Пеннивайза ненавидящим взглядом. Собственное возбуждение, скопившееся внизу живота, болезненно ноет, требуя прикосновений, умелых, давно изученных. Он усилием воли давит в себе эти желания, низменные, жаркие, будто дикий огонь, полыхающий в истерзанной пустыне. Почему он поддается ему снова и снова, сгорая в дикой пляске двух тел, а после стремится забыть, как ничего не значащее?       По грудине проходится горячий влажный язык, и Денбро охает, покачнувшись от прошившего его удара тока, быстрого, неожиданного, острого. Мужчина склоняется к розовому соску, цепляет его зубами, ласкает, играясь с отвердевающей горошиной; длинные пальцы движутся к месту соединения ягодиц подростка, невесомо кружа вокруг сжавшегося входа, раздразнивая, подталкивая.       Пеннивайз не приказывает ему сдаться в своей обычной манере, не подчиняет сразу, хоть и по-прежнему управляет ситуацией; но распаляет, чинит над ним распутство, утягивая за собой в липкие сети плотских удовольствий, предлагая нечто новое для них обоих.       Возможно ли, что это его наказание?       Внутрь проникает две фаланги, и Уильям прикусывает опухшую губу, еле удерживаясь от стона. Пальцы скользят глубже, смазанные чем-то скользким, ищут главную точку наслаждения в его теле. Подросток поднимает голову и сталкивается глазами с чужим взглядом горящим, уверенным, заключающим в себе целый ад и целый рай. Эти черты, это лицо заставляют его позабыть о том, какой монстр на самом деле держит его в своих руках, затягивая путы на его душе все сильней с каждым разом. — Ну же, Билли. — Вспышка на дне зрачка подобна комете в бесконечной черноте космоса. — Чего ты хочешь?       Денбро задерживает дыхание, зная — он пытался удержаться. — Тебя.

***

      Если есть на свете пучина, уготовленная для таких грешников, как он — то только в этом нечеловеке. Подросток вторит каждому движению, продолжает и начинает сам, то перехватывая инициативу, то передавая ее Пеннивайзу, полностью отпустив самоконтроль.       Это секс, настоящий, голый, чистый, острый и терпкий, наполненный чем-то особенным, что искрит в воздухе между ними. Так собирается гроза, сгущая тучи, испускает молнии, которые в восхищении ловит темное небо, нежа яркие вспышки в страстных объятиях, дожидаясь откровения своей редкой любовницы.       Где тот переключатель, который заставляет нас восхищаться не теми, любить тех, о ком даже думать запрещено? Но, черт возьми, почему же именно это ощущается так правильно, подходит просто идеально, до мельчайших деталей? Откуда Уильям знает, что это оно, что не будет лучше, не будет другого, не будет вообще ничего, кроме этих раскосых глаз и мощного тела, подминающего его под себя раз за разом?       И он согласен. Согласен, согласен, согласен.       Потому что Пеннивайз и есть та самая пропасть.