Бесконечный мир

Мне не достичь тебя, любимый, но моё сердце в одном переплете с твоим…

Обычно оно накрывало волной, но Дазаю казалось, что на него в какой-то момент накинули наэлектризованное одеяло, и каждый нерв под кожей протыкался невидимыми иглами, но эта боль была приятной, потому что это был тот приятный ток, что предсказывал невероятное возбуждение. В груди всё начинало полыхать, кровь словно становилась тяжелее, и эта тяжесть сильнее всего чувствовалась внизу, и когда это происходило даже малейшее касание вынуждало реагировать. Иногда это был голос, иногда резкое движение пальцами, но сильнее всего — жадность, с ней было нелегко справится… Этот принявший его мужчина, целующий его мужчина, который часами ранее брал его и извивался под ним, стыдился и злился, кричал, но не всегда с гневом; а сейчас он стонет, точно так же высвобождая своё желание. Осаму был рад такой реакции, но увы позволить себе большего не мог. Он скрипя душой разорвал поцелуй, медленно, чтобы между их губами натянулась тонкая нить слюны, и с грустью подумал, что кроме таких вот нитей между ними больше никаких не может быть. Он не был уверен достаточно ли прочно засел в его сердце, поэтому пытался всячески привязать телом, возбуждал в нем голод, чтобы убедится, что его, Дазая, очень быстро захотят снова съесть. — Мы ведь еще увидимся, правда? — тяжело выдохнул он и прижался лбом ко лбу Чуи. — Ты же не забудешь меня, если мы разойдемся сейчас? Накахара так далеко не думал. Он устыдился того, что так густо покраснел, и отвернулся. Он понимал это, потому что лицо начало гореть, а губы бесстыдно распухли, покраснели, в общем всем своим видом говорили о том, как ему хорошо. Спрут, что мёртвой хваткой вцепился в его сердце, пытался пробраться дальше, но Чуя не пускал и Дазай чувствовал это сопротивление. Но он, вопреки своим желаниям, не стал рваться дальше, он решил отпустить свою «добычу», дать ей время заскучать за ним. — Я позвоню, — буркнул Чуя, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Возьми, — Дазай протянул ему небольшую прямоугольную бумажку, где ручкой были начерканы цифры. — Этот номер только для тебя, больше никто по нему мне звонить не сможет. Я буду ждать, ведь ты позвонишь. — Это может случится нескоро, — начал вредничать Накахара, словно набивал себе цену. Когда он это понял, то покраснел еще сильнее и уже более грубо оттолкнул прижавшего его к стене Дазая. Тот хихикнул и довольно мягко посмотрел на Чую. — Ты позвонишь, — как утверждение сказал он, и если бы Накахара не отвернулся от него, то увидел бы «то самое» лицо, которое таким же взглядом смотрело на него в первую ночь, даже не смотрело, а изучало, приглядывалось, признавало. Взгляд Дазая был очень тяжелым, но не очернённым тьмой. Он смотрел так, как обычно смотрят на то, что хотелось бы запереть в подвале, а ключ всегда носить с собой. — Необязательно спрашивать, как у меня дела или делать это из вежливости, просто… если тебе будет одиноко или захочешь потрахаться… Накахару передернуло. Он сжался, даже немного сгорбился, медленно закипая в своей несдержанности. — Я тебе не кукла для твоих шальных утех! — громко выкрикнул он, поворачиваясь к Дазаю лицом. Но тот даже не дрогнул, ни один мускул на его лице не пришел в движение. Смотрел Осаму довольно сдержанно и серьезно, но когда уголок его губ дернулся вверх, Чуя впервые испугался. Слабо правда, но что-то внутри резко дало о себе знать. Это был инстинкт самосохранения, но немного другой природы. Его сокрытые во тьме чувства покрылись еще одной невидимой цепью, закрывая ящик Пандоры еще сильнее… Дазай смотрел так, словно знал всё. Не просто всё, а ВСЁ, и это настораживало. Словно он смотрел не в глаза Накахары, а как бы в самую глубину, зарываясь взглядом глубже, как обычно глазами пытаешься докопаться до самой сердцевины небес. Он смотрел так, словно ему были известны все события, и что Накахара позвонит он был уверен, и его вид это подтверждал. Накахара задумался: а что если этот парень всего лишь играет роль шута, а на деле является чем-то более серьезным. Ведь не может быть, чтобы обыкновенный идиот, коим он показался ему в самом начале, мог так реагировать или проявлять такие эмоции. Сложнее умнику сыграть дурака, но чтобы дурак так убедительно играл… скрытого маньяка? — Самые глупые вещи обычно говорят с наиумнейшим лицом, — тихо шепнул ему Дазай, подойдя вплотную. Он чуть наклонился, шепча ему в ухо. — Будь проще, и улыбайся. Тогда подольше сможешь оставаться в тени. Веки Накахары чуть расширились, он перестал дышать. Стрельнув глазами в глаза Дазая он увидел, что тот не мигая смотрит прямо… прямо ему в душу. Одна из цепей неожиданно ослабилась и, размотавшись, тяжелым камнем упала в черное дно. Его ящик Пандоры начал дрожать, чьи-то руки яростно схватились за цепи. Чуя сглотнул, нервная дрожь затронула пальцы. Словно сжалившись над ним, Осаму несколько смягчил опасный блеск в своих глазах, и улыбнулся довольно милой, даже сказать мягкой, располагающей к себе улыбкой. — Боже, уже так поздно, — выпрямившись, обычным голосом протянул Дазай. — Я буду ждать. Слабо чмокнув его в щеку он улыбнулся, тепло улыбнулся и подмигнул. На душе от этой улыбки стало легче, и Накахара слегка остыл, нервное напряжение понемногу начало отступать. Дазай нетвердой игривой походкой двинулся к выходу из переулка, и когда уже почти вышел на улицу обернулся и замахал руками. Чуя помахал ему в ответ, а когда его облик исчез пошатнулся, больно ударившись спиной об кирпичную стену. Он сполз по ней как лишенный влаги плющ, и присев на землю закрыл лицо руками. Он плакал, в который раз не сумев сдержать взыгравшие в его чувственной душе эмоции, что переполняли разум и сердце. Закатное небо алело над его опущенной головой…

***

Я полностью выкрасил свою жизнь белым цветом, чтобы будучи словно чистый лист быть полностью переписанным тобой…

Кажется, это было много лет назад. Звуки неизвестной музыки наполняли его нутро. Стоя перед сплошной белой стеной мальчик смотрел на очертания своего тела, голого тела. Его плоть отбрасывала черную тень на эти белые стены. «От тебя жутко воняет, бродяга…» Мальчик что, к слову, не мигая смотрел на белый цвет, слабым движением потянулся пальцами к своим спутанным волосам и почесал затылок. Его пряди были склеены чем-то белым и ужасно попахивающим. По бедрам стекала такая же бела жижа. Липкая, скользкая, мерзкая, отвратительная. Мальчик склонил голову. Его каштановые волосы пришли в слабое движение. «Ты такой никчемный, тебе нет места среди людей. Стань на колени и оттопырь задницу, постарайся как следует, иначе в таком виде вылетишь вон на улицу, откуда и пришел!» Этот крик застрял в его воспоминаниях, но невидящий расплывчатый взгляд смотрел только на белую стену. Он словно хотел смешать себя с ней, чтобы стать такого же чистого цвета. Пальцы потянулись к животу, скользнули ниже, туда, где кустился тонкий пушок. «Там» всё очень опухло, но не болело. Следы от укусов, оставшиеся на бедрах, неприятно саднили, а с внутренней стороны остались внушительные синяки. «Он не подходит, ты только посмотри на это! Этот вечно скулящий щенок никак не может расслабится, в него войдешь — так член сломается! Отведите его к тому парню, который любит дрочить на тела. Эта тварь не принесет денег, если не будет работать своей задницей или ртом. Черт, еще и взгляд как у дохлой рыбины, словно порченная кукла!» Мальчик продолжал смотреть на стену. Что-то ему подсказывало, что ей нужны изменения. Тихий голосок колокольчиком из прошлого говорил ему об этом. Огненные волны струились перед глазами. Он мысленно потянул к ним руку, стараясь ухватится, но волны на ощупь были словно шелк и струились будто паучьи нити. Это были волосы, волосы из его воспоминаний. Травма не позволила ему сразу вспомнить лицо, которое улыбалось ему и смеялось рядом с ним, но мальчик не расстроился. Он цеплялся воспоминаниями за эти волосы, терпеливо выжидая, когда сможет затронуть более глубокие участки своей души. А потом стена неожиданно стала менять свой цвет. Красные брызги украсили её поверхность. Мальчик, прячущийся за большущим настенным ковром, широко распахнутыми глазами смотрел как в бордель ворвались неизвестные и начали стрелять во всё, что видели. «Вот она, власть, — с восхищением подумал мальчик, кусая от нетерпения губы. — У кого ствол, тот и победитель…» Когда всё закончилось, и босые ступни медленно переступали через неподвижные тела, мальчик медленно подошел к стене, смотря на то, как на ней распустились алые крылья, начерченные из множества брызгов. Он провел по стене пальцем, но кровь уже засохла. Быстро побежав в одну из комнат «мамочки» заведения, он достал из шкафа сносную одежду своего размера и покинув заведение борделя побрел пустынными темными улицами. Он выбрался из трущоб, выйдя в пустой парк города и по алее побрёл дальше, идя на мерцающие огоньки, которыми горел ночной Токио… Походка Дазая сменилась сразу же, как только он вышел из переулка. Она стала твёрже, но медленней. Слабая улыбка щекотала его губы, вынуждая уголки дергаться будто перед очередными рыданиями. Так легко было выдавить из себя слезы, но они не помогали, их соль лишь дразнила раны, а противоречия раскрывали их сильнее. Его больным местом были оживлённые, полные людей улицы. Он инстинктивно искал более безлюдные места, потемнее, зарываясь в самые дальние углы, как не терпящее света насекомое. Он остановился у витрины книжного магазина и посмотрел на слабое очертание своего отражения. Он не очень любил смотреться в зеркало, а вот заниматься любовью перед отражающей поверхностью любил. Ему нравилось смущать этой игрой, потому что ни один человек не сможет выдержать своего раскрепощенного вида, перекошенного от удовольствия лица, раздвинутых ног. А если еще при хорошем ярком освещение, когда все «нужное» видно, то удовольствия можно получить вдвойне. Они до последнего зажимаются, но когда волна удовольствия все же захлестывает, то взрываются так, что забывают самих себя, а брызги на отражающей поверхности размывают четкость изображения. Некоторых мальчиков азиатской наружности обычно покупала китайская Триада, чтобы отправить в свои бордели, раскиданные по всей Европе. Успешный бизнес, учитывая, что именно азиаты, причем обоих полов, расходятся по таким местам как горячие пирожки, а когда «товар» по той или иной причине списывают, на его замену едет новая партия. Обычно это были мальчики от шести до двенадцати лет, но бывали и постарше. Такие обычно долго не жили, их сразу же подсаживали на наркотики, и бедолаги, забываясь в опиумной бреду, не всегда осознавали, сколько раз в неделю повторялась «суббота»…

Колыбельную споем, колыбельную споем, ротиком своим поем, зубками не трем «грибок»…

Жалкая отвратительная песенка, которую им, полуживым и едва в осознании обычно пели, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Но иногда бывали случаи, когда порошок был слишком разбавлен, и не получив свою дозу бедолаги сильнее приходили в себя и, застывая от ужаса, мчались к балконным дверям, выпрыгивая наружу. Полиция сотрудничала с мафией, тела быстро списывали на неопознанные… Дазай помнил, как миновал подобную участь, причем довольно нелепо и даже сказать смешно. Его на «тесте пробников» не смогли поиметь, и тут уж лишь одной удачей было, что, либо тогдашние головорезы обладали уж слишком внушительными шлангами, либо сам мальчик, одурев от ужаса, сжался всем телом так, что после несколько дней не мог даже в туалет сходить, и дело было настолько запущено, что пришлось прибегнуть к помощи другого местного головореза, носившего белый запачканный халат. Но даже специальный прибор не смог как следует раскрыть нужное кольцо мышц, и новая партия отправилась в Европу без одного японского мальчишки, которого сразу же отправили в местный бордель, на удачу. Там всё прошло не так гладко, потому что нашлась «работа» не требующая проникновения, а лишь открытого рта… Что испытывает ребенок, попав в такой ужасный переплет? Дазай задавал себе этот вопрос не один раз, но никогда не находил внятного ответа. Он с ранней юности привык отключатся, абстрагироваться от мира и людей, поэтому тот период своей жизни помнит только как «туманный» или «затяжной». Болезненность его воспоминаний смешалась с грязью и слизким удовольствием, с накрашенными пухлыми губами и шероховатыми пальцами, что жадно скользили по телу. Еще тогда он с удивлением обнаружил, как его врожденное безумие нашло такую жизнь пригодной для своего высвобождения, и хрупкий с виду мальчик начал сверкать глазами не хуже, чем местные девицы, стоящие по правую руку зазывал, прислужников местной мафии. Он сошел с ума, спятил, позволил тьме поглотить себя и на долгие месяцы забылся в той уродливости своего положения. А потом местные бандиты растеряли в борделе всех, кроме него, и мальчику не оставалось ничего другого кроме как с трущоб сбежать в город, сбежать со всем своим безумием, не чувствуя за собой ни страха, ни особого возбуждения. В общем, с пропавшими признаками интереса к жизни вообще. «Впечатление, словно это всегда кто-то другой, — с грустью подумал он, смотря на свое отражение. — Как же мне удалось очнутся от опутавшего меня тогда кошмара…» Он хмыкнул, не особо углубляясь в детали своего «перерождения», и быстро зашагал вперед, засунув руки в карманы. Он не сразу заметил, как прошмыгнул мимо какой-то чёрной вешалки, и только подумав об этом сразу же распахнул глаза шире, но остановился лишь тогда, когда до его слуха «доплыл» знакомый, слишком знакомый ему тембр голоса, что не предвещал ничего хорошо. — Надо же, ты превзошел даже себя, — чуть хриплый баритон вынудил Осаму скривиться в неясном недомогании и повернуть взгляд. — Чтобы в такие возмутительные сроки найти подходящий объект для своих упражнений… А что это была за непереводимая игра слов, когда ты торговался за лишний шарик мороженого, что на тебя наорали и даже заплатили, и что самое интересное: почему ты везде расплачивался сам? Хочешь чаю? Дазай внутренне застонал, переводя моральные стрелки часов на поздний вечер, потому что только во тьме ему бы удалось хотя бы частично победить это темноглазое чудовище, способное прожечь взглядом не только дырку в спине, но и расширить её в другом месте. — Ах ты, грязная свинья. Сейчас засуну тебе в хризантему весь китайский чай! «Вешалка» хмыкнула, чуть отойдя от входа в магазин. Его руки держали небольшую книгу в черной обложке, на которой было выведено имя автора и название книги. «А.Р. Новеллы» — Я бы попросил тебя воздержатся от грязной речи, потому что более похотливую свинью, чем ты, никому еще встречать не доводилось. — Что за наглость? Я рожден в год петуха, а не свиньи. — Ладно, но одно другого не лучше. Ты тоже зачастую не можешь выбрать к кому свои яйца подкатить, развел себе гарем на каждой улице, а компенсацию за ущерб моральных ценностей обычно предъявляют мне, как твоему представителю среди сброда. Меня уже порядком затрахало вытаскивать тебя из передряг, словно я какой-то… — Ну, если бы не ты, — Дазай перекинул руку через его плечи, немного опираясь на его тело, — то я точно бы пропал. О, это твоя новая рукопись? Уже и в печать вышла? Как называется? — Тебе то что, ты ведь так и не научился читать. — Верно. Только журналы из Комбини, ну те, где на пухлой груди ничего кроме сосков нет. — Боже, только не начинай снова про соски. — Федя мне то же самое сказал, — воскликнул Осаму. — Вы что сегодня виделись? Юноша сверкнул на него своими горящими чернотой глазами и одернул руку, что покоилась у него на плече. — Твоё хорошее настроение портит мне аппетит. — Оу, не знал, что я на такое способен. — Испортить аппетит? — Нет, показаться перед глазами дохлой рыбины в хорошем настроении. Дазай захихикал, но юноша, кажется, не оценил его юмора. Круто повернувшись он было вознамерился снова затеряться в темном переулке, когда в мгновение переменившийся голос довольно низко и требовательно позвал его. — Акутагава Рюноскэ. Дазаю не требовалось повторять дважды. Его карие глаза сверкали в неярком свету дня, а взгляд до того переменился, что больше было похоже, будто хищник вот-вот нападет, а выбранной жертве не сбежать. Никогда. — А вы и правда верны себе, господин, — тот, кто отозвался на произнесенное Дазаем имя, слегка смежил веки. — Впрочем, не мое дело, какой по счету трах-тибидох слегка усмирил то чудовище, которое по долгу службы должно вырезать людей в нижестоящих заведениях и проституток в трущобах. Дазай криво улыбнулся, глаза его сверкнули ярче. — Я не убиваю женщин, даже если они шлюхи, — надменно протянул он, опасно склонив голову. — Неужели? Так сопереживаете себе подобным? Очень быстро Рюноскэ пожалел о сказанном. В мгновение ока оказавшись рядом с ним, Дазай прижал опешившего мальчишку к стенке и тут же выдернул из-за пояса изящный, с резьбой на рукояти, кинжал, и прижал его к вздрогнувшему адамовому яблоку. — Ты уверен, что тебе стоит говорить мне об этом? — зло прошипел Дазай, видя, как капелька пота скатилась по лбу Рюноскэ. — Мы в этом разве не похожи? — Моё положение… — Твой положение — тихо лежать с раздвинутыми ногами, пока доктор счищает следы того, что с тобой делают большие дяди из вышестоящего руководства, — голос Дазая затвердел и жалил подобно языкам пламени. — Подумай хорошенько, маленькая шлюшка, кого я пожалею первым в предстоящей перестрелке, а? Продажный кусок мяса из трущоб, не знавший иной жизни, или тебя, когда-то удачно подставившего свою задницу за все блага этого мира. Думаешь спрятаться от себя в мир грез, что ты чертишь на бумаге, а? — Ты ведь тоже так делаешь, — прохрипел Рюноскэ, заходясь в приступе кашля. Его скользящий взгляд скосился в сторону, словно кто-то вот-вот должен был прийти. — Не сравнивай нас, — теперь от голоса Осаму веяло льдом. — Ты сам выбрал свою судьбу, я же свою не выбирал. Меня заставили пройти через тот путь, и будь я проклят, если что-то вынудит меня зайти на него еще раз. — Вам бы следовало помягче говорить со мной, — Рюноскэ легко обхватил его запястье своими холодными пальцами и глаза его сузились. — Думаете я не вижу, как часто вы «теряетесь», ха? Вы уже пропали, ваше сердце стало мягким, а рука уже не так тверда, и выстрел происходит на секунду позже ожидаемого. Эта любовь, что струится темнотой в ваших глазах уже выдала ваше положение, и я знаю, что вы где-то пропадаете по ночам, и уже отменили несколько своих заданий после перестрелки в том клубе. Вы правы, я и правда сбегаю в мир грез, и моя кисть дрожит от удовольствия, когда я вывожу иероглифы, однако будьте осторожны, ведь некоторые иероглифы, что выводит эта рука, могут воплотится в жизнь, и поэма о трагедии влюбленных станет явью. Не желаете быть главным героем этой новеллы, господин Осаму? — А твой язык щедр на пустые угрозы, — усмехнувшись, Дазай отпустил Рюноскэ, вновь позволив тому свободно дышать. — Но все же ты кое-чего не понимаешь. Не от твоего пера зависит моя жизнь — это ты со своей подлой душонкой болтаешься на конце моей кисти, и если не хочешь, чтобы она вспорола тебе кишки, советую держатся подальше от этой «трагедии». Смерив Рюноскэ одним из своих убийственных взглядов, Дазай круто повернулся и быстро зашагал в сторону оживленной улицы, пока Акутагава, прижав к себе рукопись, в глубокой задумчивости не отвел взгляд. Его слова были блефом, но впервые Осаму отреагировал так жестоко, а это значило… — Кажется, я нашел отличный материал для своих исследований, — тонкие губы растянулись в жутковатой, отталкивающей улыбке, но мир её не увидел — как и её хозяин она растворилась в темноте, подобно ночному кошмару.

***

Возможно это было бы милостью, позволь он себе на время забыться в петле хотя бы одного из семи смертных грехов, ведь и удавка на шее, если знать, как давить, может принести удовольствие и легкую, едва ли не воздушную смерть. Дазай задумался. А что, в его жизни было что-то еще, кроме этой петли? Жалкая, искусанная его зубами бечёвка, что резала ему кожу, оставляя неприятные глазу багровые следы и вспухшее, со следами разорванных сосудов лицо, темные мешки под глазами, а из алеющих — синие лепестки губ. Возможно было бы лучше сорваться с окна и как птица вспарить к небесам? Нет, это смешно. Под окном лишь серый грязный асфальт, какие небеса?! А по улицам денно и нощно бродят толпы людей, что его, несчастную пташку, просто затопчут даже не заметив, что он упал… — Позвони… — тихо прошептал Дазай, доставая свой телефон. Очередной день снова близился к вечеру, и он, сидя на тротуаре у цветочного магазина без остановки курил, смотря на свой лишенный движения телефон. — Ты должен позвонить, я же умираю… Это было пыткой. Слова Рюноскэ днями ранее он пропустил бы мимо ушей, но этот ядовитый тон и лихорадочный блеск в глазах юного писателя пробудили в мафиози ни с чем не сравнимое чувство страха и ненависти. Он не смог сдержать себя в руках и немного выдал себя. Впрочем, пока боятся нечего, это вполне может быть и женщина, даже ребенок, ведь мафии все возрасты покорны, а вот для любви их просто нет. Мафиози могут трахать даже младенцев, настолько безнравственен этот мир. Пепел словно серое скопление крошечных снежинок упал на землю, не сумевший удержать себя из-за дрожащей руке, что эту сигарету держала. Пальцы сильнее сжали фильтр, Дазай слабо мотнул головой, из-за чего его каштановые пряди упали ему на глаза, закрыв их от окружающего мира. Он начал тяжело дышать и по привычке тут же сгорбился, словно вот-вот подожмет колени к груди. Люди сновали мимо него, оживленная шумная улица с каждой минутой все сильнее наполнялась радостью от предвкушения предстоящей ночи. Ночью в Токио невозможное количество людей, ведь все прячутся от солнца, чтобы обнажить настоящих себя в темноте… Резкий звук, испугавший мафиози, вынудил его разжать пальцы и уронить зажатый в руке телефон, из-за чего он упал к его ногам. Глаза Дазая были потухшими, когда он посмотрел на свой аппарат, но тут же слабый луч надежды немного прояснил его взор. Он увидел, что этот номер не записан в его телефонной книге, а значит… — Алло? — едва разлепив сухие, склеившиеся между собой губы, он боязливо изрек из себя это слово и замер в ожидании ответа. — Это я. Вот и всё. Как же просто. Потухшие глаза засияли, лицо из обреченного приняло маску счастливого отчаяния, словно он верил и не верил тому, что слышит. Такой знакомый голос, такие простые слова. — Ты позвонил… — слабым голосом пробормотал Дазай, и в нем слышалось неподдельное счастье от обретения чего-то важного. Души, наверное. — Конечно позвонил, я же обещал. — Но ты мог и забыть, или свредничать. — Закрой рот, я не такой. Ты в чем, мать твою, меня обвиняешь, а? Если я сказал, что позвоню, значит позвоню, и я позвонил, неблагодарная ты свинья! Всё, я отключаюсь. — Нет, постой, подожди! — Дазай и сам вскрикнул, резко поднимаясь с тротуара и пошатнулся, будто ток крови только сейчас возымел власть над его телом. — Сегодня ночью ты свободен? — Свободен ли? Смотря что надо. — Я хочу пригласить тебя на свидание. Что-то заскрипело и зарычало на том конце трубки. Кажется, Чуя чем-то поперхнулся. — Чего? — эти грубый голос так взволновал Дазая, словно в этой грубости он находил что-то честное и искреннее, предназначенное только для него, и как последний сумасшедший млел и таял от звуков этого вечно недовольного всем и вся голоса. — Ты хоть помнишь, сколько мне лет, и сколько лет тебе?! Какое еще свидание? — Обычное, в клубе, — обыденно ответил Дазай, счастливо улыбаясь. — Я приглашаю, и я заплачу за любой алкоголь, что ты закажешь. — Мои вкусы не по карману нищему студенту. — Даже студент не может быть беден для своей личной жизни. Квартира, учеба, еда, — да, там денег нет, но вот любовь… — Это сейчас тонкий намек, что ты хочешь меня купить? — Это был тонкий намек на то, что любовь бесценна, но путь в её чертоги проложен, увы, деньгами. Я просто хочу угостить тебя, купить тебе всё, что пожелаешь, задобрить твою душу вином. А потом, когда ты опьянеешь и размягчишься, я покажу тебе ту любовь, которую не купить всеми деньгами мира. Смущение обычно скрывалось гневом, и вот сейчас Накахара скрипнул зубами, сдерживая порыв выбросить телефон в окно, и даже если бы он это сделал, то спустя секунду уже бежал бы на улицу, чтобы его отыскать. — Л-ладно, уговорил, — помедлив, Чуя слабо выдавил из себя ответ. — Но пить я не буду, даже не надейся. — Как скажешь, — улыбнувшись самими глазами, Дазай подождал, пока Чуя сам сбросит и только тогда отнял телефон от своего уха. Он не думал больше ни о чем, и, выхватив из большой клумбы какой-то незамысловатый цветок, повернулся в сторону центра, лишь полы его пальто взмахнули в воздухе. Там его ждала машина, которая должна была отвезти к красной дороге, на вторичный осмотр владений перед предстоящим субботником. Он даже не хотел переодеваться, пошёл в своей «рабочей» одежде, то и дело прижимая цветок к лицу, вдыхая его чистый, но слабый сладковатый запах.

***

Обозревать знакомый мир казалось таким привычным. Лабиринт трущоб, скрывающий в темноте всё мракобесие этого жестокого мира, словно невесомая вуаль падал на голову и плечи подобно короне на которой нет драгоценных камней. Красивые девушки, юность которых угасала день за нем, стоящие чуть поодаль мужчины, готовые спать с кем угодно у кого есть деньги, даже если этот «кто-то» ради нескольких минут удовольствия уже успел кого-то убить и ограбить… Дазай шел, чувствуя себя не то чтобы как дома, а скорее как человек, которому «красная дорога» по принуждению долгое время была единственной средой обитания, местом, которое нехотя называешь домом. Сегодня ночью?..

Да неужели?

А сколько он тебе дал?

Эти простыни из дешевого китайского шелка…

Он побил меня, потому что помада осталась на его рубашке…

Мне нужно, чтобы сегодня ночью ты была со мной в паре…

Бессмысленные разговоры, похожие на щебетание канареек… Да уж, хищные птицы в золотой клетке, жадные к наживе и удовольствиям, потому что этот преступный мир больше ничего не мог предложить. Похоть затмевала рассудок, жадность лишала воли к сопротивлению, — чего еще желать, если всячески стремишься к забвению? — Смотри, смотри! — возбуждённо начала шептать одна из девушек своей подруге. — Это же он, баунти! — Где? — тут же замахали головами те, что услышав про «баунти» тут же не на шутку всполошились. — Он здесь? Дай посмотреть! — Не толкайся, эй! Держи свою накрашенную морду поодаль от моей, а то еще спугнешь молодого господина. — Интересно, к кому он проявит благосклонность в этот раз… Вот бы это была я… А тем временем молодой господин шествовал по своей территории, обозревая нехитрые владения довольно потухшим взглядом, словно корешок зла, прячущийся в недрах этой земли начал оплетаться вокруг его тела, снова и снова пытаясь затянуть в свою порочную глубину. «Баунти» на жаргоне проституток — это клиент, испытывающий сильную привязанность или любовь к одной, а то и нескольким проституткам, так сказать покровитель бабочек на красной дороге. Однако Дазай получил это прозвище так ни разу не вступив в интимную близость ни с одной из жриц любви, и хотя он был не клиентом, а одним из руководства, его всего равно продолжали так величать. Почему же они так ласково его называли? Всё дело в том, что по какой-то причине Осаму очень жалел и испытывал нежные теплые чувства ко всем своим девочкам, и пытаясь скрасить их нехитрую жестокую судьбу всячески благоволил им, привозил косметику, на свои личные средства нанимал людей для ремонта их комнатушек, где порой в двадцати метрах ютились пять человек, самых молодых отмазывал на субботниках, а уже вконец использованных не позволял выбрасывать на улицу. Однако, как бы сильно бабочки не пытались доказать ему свою благодарность они знали, что молодой господин может быть очень жестоким и лучше с ним держатся либо настороже, либо, что лучше всего, скромно и тихо, не навязываться, а лишь иметь надежду на то, что сегодня он обратит на них свой взгляд. «Баунти» идеально ему подходило, ведь он был так молод, а в редкие минуты доброго расположения духа его аура будто искрилась теплым лазурным цветом… Дазай, хмуро покосившись на разрисованных девушек, нашел их внешний вид неухоженным и непригодным. — Эй, — подозвав одну из девушек он, заложив одну руку за спину, спокойно жал, пока та подойдет. — У тебя помада размазалась, а у девочек слева всё торчит не там, где нужно. — Простите, — тихий голос и опущенные глаза явно принадлежали телу, которое еще не успели изрядно попортить. — Сейчас у нас нет денег даже на еду, не говоря уже о покупке новой помады. Осаму это удивило. Его не было всего ничего, а тут такие новости. — А мама разве не в курсе вашей нужды? — Госпожа всячески поддерживает нас, но вот уже некоторое время она отсутствует. Кажется, её перевели на одну из баз в Токио. — Мне об этом не было сказано, — юноша нахмурился. — Я буду там сегодня ночью и поговорю с начальством, чтобы как следует следило за качеством своего товара, — оскалившись, Осаму отвернул взгляд. — Ну что такое, это непотребство… Терпеть не могу неухоженных женщин, а уж когда шлюха не соответствует ожидаемым стандартам, это как-то… Внезапно осознав, что говорит, он стрельнул глазами на поникшую девушку и, чуть распахнув сухие губы, молча вытащил из кармана кошелек и отдал ей несколько купюр, после чего продолжил свой путь. Небо черным кошмаром раскинулось над головой, ветер невидимым потоком ударил в лицо, окутывая запахом пыли и сухой травы. Осаму неожиданно что-то вспомнил. Кажется, он опаздывал…

***

Возможно, когда он был ребенком… да, это было очень давно. Расшитые листьями деревья, ветви которых покачивались на ветру, и шелест зеленых листьев, ласкающий сердце, душу и слух. Пожалуй, это было так давно, словно в прошлой жизни. Лежать в траве, чувствуя сухую теплую землю, пропитанную солнечным светом, чувствовать, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви высоких деревьев падают солнечными зайчиками на твои ресницы и грудь, что взымалась от медленных вдохов и выдохов. Так давно, что уже и не вспомнить, но, кажется, это было очень давно.

Я буду любить тебя вечно…

Маленький мальчик, чье лицо было усыпано веснушками, мирно спал, прячась в густой траве, пока другой, лежа совсем рядом, ощущал на себе тяжесть тревожных снов. Он то и дело вздрагивал, кутаясь в длинное пальто, пока шум ветра пел над его головой свои таинственные песни.

Я буду любить тебя…

Шум ветра становился всё сильнее. Огненно-рыжие локоны извиваясь словно змеи запутались в траве, мягкими волнами продвигаясь к сухим каштановым прядям, что так же раскинулись в этом темном изумрудном море, и сплелись с ними, вплетая каждый волос словно огненную нить, и эти нити были даже прочнее, чем знаменитые нити любви.

Я буду… а ты?

Перевернувшись на бок, мальчик с веснушками словно дал понять, что ему и вовсе нет дела к тому, что шепчет ему ветер, а ветер, срываясь из бледных обескровленных губ, то и дело усиливал свою мощь, словно изо всех сил пытаясь добраться до чужого сердца. Солнце померкло среди ветвей, алый закат прожег белые облака пурпурным закатом, ветер неожиданно сгинул, прячась в тени горизонта. Мальчик с каштановыми прядями замер и неспешно выдохнул из груди воздух. Отплетаясь вокруг шеи, его душили огненно-рыжие локоны… Быстрый шаг едва ли не сорвался на бег, потом снова замедлился и снова сорвался. Забыв указать точное время встречи, Дазай тревожился, что его сердечный друг вообще не придет и надеялся, что общезначимое «ночью» будет подразумевать под собой еще не наступившую полночь, когда уставший от рабочего дня Токио засияет яркими огнями, предшествующими увеселениям ночи. Добежав до места встречи он тревожно оглянулся и сделал несколько шагов вперед. Чуи нигде не было. — Ты смерть свою что ли выглядываешь? Осаму встрепенулся и по спине его пробежал покалывающий в позвоночнике холодок. Он медленно повернул взгляд, не двигаясь ни одним мускулом. Так, ради безопасности. — Ты рано… — Я вовремя, — выйдя из-под навеса, Накахара гневно смотрел ему прямо в лицо. — А вот ты опоздал. — Я задержался, — парировал Осаму, и судя по тому, как скривилось лицо Накахары, остался доволен своим ответом. — Ну что, пойдем? Алкоголь и женщины сами себя не предлагают. — Если только ты не шествуешь мимо них с денежным веером в руках. — Да откуда у меня деньги? — И ты, наглая сволочь, небось надеешься поживится за мой счет, да? — Я правда пытался это скрыть. — Маленькая сволочь… Пока Накахара недовольно ворчал, Дазай с улыбкой до ушей шел за ним, держась пока еще на допустимом расстоянии, том, которое ему диктовал здравый смысл. Впрочем, когда глаза его «случайно» зацепились за весьма двузначную походку Накахары, от чего его бедра, кажется, виляли из стороны в сторону, здравый смысл неожиданно взял отпуск, покинув своего владельца наедине со вспыхнувшими в сердце и еще кое-где желаниями. — Что с твоей одеждой? Осаму, что, к слову, так и не прекратил идти, от неожиданности врезался в Чую, что остановился и в недоумении уставился на него. — А что? — Ты какой-то… — критично осматривая дорогие брюки и не менее дорогое пальто, Накахара приподнял одну бровь. — Как богатенький сынок, что ли… Нет, даже не так. Во что это ты одет? — Эмм, в костюм мафиози? — почесав пальцами подбородок, он глупо отвёл глаза в строну и улыбнулся. — Или это костюм маньяка-убийцы? — Это еще тут при чем? — Ну как же, ведь они обычно ничем не отличаются от прохожих. — Да что ты говоришь? — Накахара одернул воротник и провел пальцами по вышитой на внутренней стороне надписи. — Да разве же маньяки-убийцы ходят в таком дорогом бренде? — Ну, тогда я… украл его, чтобы покрасоваться перед тобой. Так сойдет? — Неубедительно, — снова изогнув бровь, Накахара едва приподнял уголки губ. — Но тебе даже идет, а то обычно выглядишь как нищеброд. Мне стыдно с тобой в городе показаться! — Я тоже не в восторге, что, чтобы вставить слово, приходится низко наклонять голову. У меня шея и плечи затекли, а я ведь еще даже не наговорился. Зажигалка, зажатая изящными пальцами в черной перчатке тут же полетела Осаму в голову, но тот увернулся, поэтому следующей в него полетела пачка сигарет и уж этот-то удар судьбы Дазай принял со всем достоинством. Ну или потому, что пачка била мягче и легче, чем увесистая железная дорогая зажигалка. Бранясь (а в основном это делал лишь Накахара) они по усеянной людскими массами дороге, что вела их в одно из самых злачных, но тем не менее самых доступных кварталов города, туда, где с наступлением темноты зажигаются неоновые вывески, а запах дыма и дешевого сакэ скользит по нервам не хуже, чем тонкая нить кокаина, «кривой» дорожкой собранная на стеклянном столике. Когда они вошли в одно из таких мест, а это был один из дешевых уличных клубов с довольно броским названием «Heaven», Накахара твердо решил не пить, но вот его спутника словно подменили: вместо скромного (?) вечно отступающего назад юноши перед ним возник довольно эксцентричный молодой мужчина, что лишь войдя в клуб расположился там словно рыба в воде. Дазай нашел самый отдаленный столик, позаботился об алкоголе и парочке бонусов, от которых Чуя всё же отказался. Заказав выпить, Дазай то и дело беспрестанно развлекал Чую светской беседой, и тот не заметил в какой момент юноша стал подвигаться к нему ближе. — Знаешь, есть такое понятие как броманс. — Броманс? — чувствуя, как хмель подкрадывается к голове, Накахара привычным жестом встряхнул головой и проморгался, прогоняя накатившую на него дремоту. — Да, броманс, — будто учуяв его состояние, голос Дазая из полугромкого перешел на какой-то манящий убаюкивающий шепот, и жаркое дыхание, щекочущее Накахаре шею, тут же отбилось эхом где-то в глубине груди. — Это когда у мужчин близкие отношения, но они не спят друг с другом, однако много времени проводят в личном уединении. — О, как интересно, — скептично дернув бровью, Накахара подпер рукой подбородок, осматривая клуб. Да уж, не элита, но тоже сойдет, ведь что-то же должно мелькать на заднем фоне. Тем временем им принесли еще выпить. На этот раз Дазай заказал теплое сакэ, которое Чуя никогда в жизни не пил и даже не знал его вкуса. — Тебе нехорошо? — тихий шепот у самого уха словно жалом обжег кожу. Чуе казалось, что прямо сейчас раздвоенный язык ужалит его, пробираясь глубже. — Может быть воды? — Я сюда не для того пришел, чтобы воду лакать, — привычно огрызнулся Накахара, на что Дазай улыбнулся какой-то уж слишком странной даже для него самого улыбкой. Чуя почти что выдернул у него из руки стакан, и в царящем полумраке, а они сидели как раз за самым удаленным столиком, не заметил, как из-под мизинца с непривычно длинным для мужчины ногтем, Дазай извлек крупицу чего-то белого, что тут же посыпалось в стакан и сразу же растворилось в нем, оседая на дно невидимой глазу массой. Когда же Чуя поднял емкость, горячая жижа внутри которой была полупрозрачной, тоже не увидел, как внимательно на него смотрит Дазай, и как его лицо на миг захваченное стенками стеклянного стакана утонуло в горячительном напитке будто он сам растворялся в нем, пока обжигающий ручеек уже касался губ Накахары. Глаза Дазая сверкнули, уголки губ приподнялись в темной зловещей улыбке. Однако от самой улыбки там лишь теплится что-то, словно тлеющие угольки, — его губами был скрыта настоящая тьма, что уже выливались от самого зрачка и дальше, туда, куда цеплялась взглядом прищуренных глаз. — Ну и гадость, — закашлявшись, Накахара сгорбился. — И ты такое любишь? — Любить мало, — как-то уж слишком загадочно ответил Дазай. — Нужно еще и пить, а иначе это похоже на фразу «я люблю дождь, но только из окна своей спальни». Как по мне, если действительно любишь дождь, по-настоящему любишь, тогда прыгай в пелену его объятий. — А если он тебя удавит? — слабо промямлил Накахара, вспоминая случай, когда его чуть не утопили в глубокой яме, а ведь тогда как раз шел дождь. — Но ведь прелесть любви в том, что она убивает, — Дазай едва ощутимо коснулся губами уголка губ Накахары и тут же тяжелым шёпотом продолжил: — Если ты меня любишь… нет, если я тебя люблю, то позволю тебе всё от начала до конца. Началом, как ты знаешь, есть жизнь, и я во власти твоей, делай со мной всё, что хочешь, ничему не будет наложен запрет. А конец… хех, концом станет смерть, которую я тоже дарю тебе. Уж если моя судьба умереть от руки убийцы, то пусть это будешь ты. Всади в меня свой нож, глубоко, можешь даже прямо в сердце. Дазай продолжал говорить, почти повиснув на нём, перекинув свою руку через его плечи, а ладони сместил замком в том месте, где была ключица. Накахара почувствовал, как тяжелеет всего его тело, и неожиданный жар приливной волной накрыл его изнутри. — Проверни его, — напутствовал Дазай, пока в глазах Чуи все начало расплываться и мерцать. — Проверни и вытащи наружу сердце. Оно твое, делай с ним, что хочешь. Можешь даже съесть, или сделать из него пепельницу… нет, лучше съешь, тогда моя любовь пройдет через твоё тело, войдет в каждую клетку, сольется с кровью, и мы станем одним целым. Я… я люблю тебя. Тут же влажное тепло заскользило по его коже. Этим поцелуям не было равных, Дазай умело и осторожно касался почти лишенного рассудка тела, подталкивая его к такой желанной для себя близости. Пальцы, что легко и плавно уже сомкнулись на его горле, и жаркое дыхание, набатом отдающее в груди. Кровь кинулась гораздо ниже, чем хотелось бы, и вот уже те самые пальцы, пробегаюсь подушечками вниз, сжались в месте между бедер, начав двигаться в известном ритме. — Пойдем домой? — Накахара едва ли слышал, что ему говорят, а Дазай тем временем уже зарылся лицом в его волосы, покусывая их у самых корней. — Я хочу тебя… Ладонь скользнула под ремень, туда, где все уже было влажно и в напряжении, а после этого шепота задергалось так, что становилось стыдно. Музыка и тяжелый воздух давили на голову, но сейчас это был словно туман, из-за которого теряешься в непрозрачной пелене чего-то, что плавно смыкается на тебе змеиными кольцами, ласково шепча всякий бред, делая тебя счастливым от этого сумасшествия. Осаму издал легкий смешок и понимающе начал двигать ладонью сильнее, сжимая твердый член в своей руке. Долго играть не пришлось, всё случилось быстро. Раскрасневшийся от переизбытка чувств юноша вытащил руку, смотря на неё газами из-под опущенных ресниц и, не долго думая, облизал свои пальцы, умело и быстро проведя языком по нижней губе. — Пойдем домой, — снова прильнув поцелуем к Накахаре, он взмолился еще более жалобно и одновременно жестоко. — Я хочу вылизать тебя всего и выпить все до последней капли. Ты ведь уже так течешь… Накахара, откинув голову, что-то невнятно промычал, и Осаму, явно расстроившись отсутствием ответа стрельнул глазами на стол, увидел свое недопитое теплое сакэ и как бы что-то понял. Хлебнув несколько глотков со своего стакана, он тяжело выдохнул и, немного оглядевшись, согнулся прямо над бедрами Накахары, пряча голову под столом. — Все еще твердый, — успел сказать он, прежде чем горячий, едва ли не обжигающий рот погрузил в свои глубины нечто столь возбужденное и влажное, и такое желанное. От выпитого сакэ язык пылал и разогрелся, поэтому легко было представить, что почувствовал Накахара, когда его взяли в плен эти адские губы и язык, что умело скользил по всему стволу и ввинчивался розовым кончиком в маленькую дырочку на головке. Чуя снова потерялся в себе, ему казалось, что змея, тело которой оплелось вокруг его члена доводит его до исступления, поэтому нисколько не сопротивляясь зову плоти он кончил прямо внутрь горячего рта. Чтобы не запачкать одежду Чуи, Дазай все проглотил, хоть и закашлялся вначале, — он никак не ожидал, что все снова закончится быстро. — Так у тебя сперма скоро закончится, — весело улыбнулся он. — Чем же ты собрался кончать в меня, а? А может… — тут его взгляд снова сверкнул зловещим огоньком, и снова жаркий шепот коснулся уха Накахары. — А может воспользуемся моим? Я уже так возбужден и ничего не могу с этим поделать. Потрогай меня, убедись сам… И в доказательство тут же сжал ладонь Чуи между своих ног, при этом глубоко втянув в себя воздух. Опьяневший от выпитого в бокале наркотика Чуя уже не мог сопротивляться, его тело реагировало лишь на тот самый зов плоти и чувствовало лишь боль или наслаждение, порой смешивая их. Понимая, что дело сделано, Дазай снова склонился над его ухом, целуя и покусывая заалевшую мочку. — Можно я сделаю тебе хорошо, а? — шептал он, проталкивая горячий язык внутрь. — Я заставлю тебя кончить даже если в тебе не останется и капли спермы. Ты не сможешь убежать, ведь я тебя не отпущу… Уйдем со мной, уйдем со мной, Накахара Чуя. Язык начал извиваться внутри ушной раковины, и причмокивающие звуки посылали такую дрожь по всему телу, что становилось до неприятного хорошо. Слабо кивнув на озвученное предложение, Чуя, не понимая ровным толком ничего, прижался к худой груди, внутри которой слишком быстро и часто билось оглушенное порывами страсти сердце. Оно билось так, словно хотело выпрыгнуть наружу, к Накахаре, ведь к сердцу Осаму тот был ближе всех. А сам же Дазай, пряча глаза за упавшими на них волосами, искусал собственные губы почти в кровь, зарываясь носом в копну огненно-рыжих волос. Чем глубже он дышал ими, тем ярче загорался блеск в его глазах. — Сегодня ночью ты станешь моим, Накахара Чуя, — вожделенная победа была озвучена так тихо, что ладонь, поднявшая лицо Накахары, дабы тот встретился взглядом со своим змеем, совсем не излучала ожидаемого тепла или холода. Просто была нежной, просто была ладонью Осаму, что мелко дрожала, но отпустить уже не могла. Покидая клуб он что-то начертил у себя в телефоне и отправил, после чего поднял на руки постанывающего Чую и вынес его на улицу, где вместо такси его ждала другая машина. Достав ключи и открыв заднюю дверь он аккуратно усадил размякшее тело, пристегнул ремнями и на мгновение застыл. Луна светила прямо над ним, в спину били яркие ночные огни, но даже так глаза Осаму, чей лихорадочный блеск мог испугать кого угодно, прятались в тени. Он улыбался, и от этой улыбки веяло одинокой безжалостной темнотой…

***

В бесконечном мире, в бесконечном итоге замкнутой цепи событий, в бесконечном пространстве лабиринта судьбы… Ощущения, звуки, тяжесть капель дождя на коже, ад соленых горячих слез, выскальзывающих из уголков ресниц и он, единственный и невозможный, вечно юный, вечно молодой и красивый, чья душа пышно распускается подобно пиону, поднимающего свою голову навстречу утреннему солнцу. Что есть солнце, что есть этот умиротворяющий свет?.. Не нужно, он так глуп, чтобы не понимать, как сильно этот свет выжигает пустые израненные глазницы, как из них подобно рубинам на белый снег стекает кровь. Капли крови замерзают и вот теперь это точно рубин, благороднейший из драгоценных камней. Но это проклятые камни, ибо созданы они из боли и печалей, из криков и невозможности сбежать.

Моё сердце уже в твоих руках…

— О любимый, любимый… Голос срывается, губы дрожат, дрожат скользя по такой знакомой гладкой коже, дрожат едва касаясь, и вот когда эту дрожь уже невозможно удержать под контролем, влажный скользкий язык словно перехватывает эстафету и начинает вырисовывать несложные узоры на этой прекрасной белой коже, чья мягкость подобна шелку, а легкое, тлеющее сияние при свете луны — белоснежным снегам. Искры, что зажглись в его глазах, теперь пылают яркими углями, жадными, похотливыми, требующими. Эти угли способны разжечь из собственного пепла пламя божественного разрушения, пламя, что способно сжечь душу дотла, и не только свою. Однако глазам не насытится, им мало этого дивного зрелища, распластанного на простынях извивающегося тела, чье сопротивление всё быстрее переходит в покорность, а стыдливость — в жажду ощутить больше, поэтому жадный взгляд Дазая на мгновение отходит в сторону, пока пальцы мягко, но требовательно не начинают ласкать в тех местах, где сопротивление вызовет лишь еще большее желание.

Ты не знаешь… Ты никогда не узнаешь меня…

Сорвавшийся с искусанных губ стон лишь провоцирует зайти как можно дальше, это уже не просто ласки, — подтянув к себе его бедра, мужчина низко склонился над белоснежной, с вызывающе торчащими сосками грудью и начал вылизывать её, причмокивая губами кожу, спускаясь двумя алыми лепестками ниже и ниже, пока те самые лепестки, розоватые и набухшие не обхватили нечто настолько возбужденное и постыдное, что Чуя успел лишь вскрикнуть, откидывая голову назад. Ему одновременно стало так больно и приятно, что в глазах потемнело, и какой-то несвязный рык, словно рвущееся наружу острое нетерпение начало срываться с его горла. Он рычал и стонал, крепко ухватившись пальцами за каштановые пряди и дрожал всем телом, что содрогалось, и словно натянутая тетива вот-вот готовилось высвободится из петель этого прекрасного кошмара, в которое было заключено его тело. Долго ждать не пришлось, тело предало своего хозяина обретя собственную волю, разбрызгав всю свою любовь внутри чужого рта, и пока дёргающийся в конвульсиях удовольствия член никак не перестал извергаться, Дазай то и дело сглатывал, мыча от своего личного удовольствия. Он был счастлив, что способен так свести с ума этого человека, одновременно страшась, чтобы это не стало единственным на что он будет способен.

Но даже если так, мне достаточно и этого. Будь со мной, будь моим…

— Отпусти… — Не отпущу. Чуя не знал, как от этого бывает хорошо. Дазай не раз говорил ему, и столько получал отказов, но сегодня… — Я боюсь… — шепот среди звучания цикад за окном казался особенно интимным. — Мне кажется, что я умираю… — Даже если так… — более тяжелый шепот вторил ему своим звучанием. — Ты не одинок. Я умираю вместе с тобой… Довольно сильно надавив он вошел в него одним движением и замер, пока влажные губы медленно распахнулись от накрывшего его возбуждения. Продвигаясь дальше, стремясь всё глубже Дазай пробивал себе дорогу в проклятый рок удовольствия, за которое готов был заплатить как своей жизнью, так и душой, так сильно он желал этого человека. А тот, нисколько не сопротивляясь, смутно осознавая реальность тоже замер от накрывшего его чувства наполненности, испытывая пока еще малую часть того, как предаются любви женщины. Эта любовь была не похожа на всю его прошлую жизнь, она была слишком сильна, слишком реальна и слишком… близка. Казалось, что его тело в мгновение ока перестало ему подчинятся, зато стоящий внутри него колом член лишь легонько задвигавшись дал понять, что сопротивляться бесполезно. Стоило Дазаю задвигаться, и Чуя закричал, закричал от страха. Внутри него словно поселилось другое тело, что отбирало волю у своего носителя. — Тише… — Мне больно. — Это ложь. Тебе хорошо. Вот так просто, и Чуя не смог больше ничего сказать. Влага начала стекать с его глаз, подчиненное тело вынуждало сознание уплывать и легкие движения, что качали его тело, вынуждали сердце биться быстрее. Чуе действительно стало страшно, ведь сейчас, находясь под этим мужчиной он не мог сбежать ни от него, ни от этого нарастающего и странного удовольствия. Что-то внутри него начало распространять какие-то странные импульсы, вынуждающие неметь кончики пальцев, сводить легкой судорогой мышцы, а член задергаться. Причем и тот, что был внутри, тоже начал дергаться и кажется Чуя понял почему… — Хах… — тяжелое дыхание Дазая щекотало ухо. — Не сжимай меня так, мне от этого… слишком хорошо. И снова этот страх. Так сильно открываться человеку действительно пугало, попасть под чужое влияние и власть призывало к сопротивлению, но чем больше Чуя нервничал, тем более сильной заботой окружал его Осаму: поцелуи становились мягче, влажная соленая кожа сильнее прильнула к другой коже, словно пыталась стать с ней одним целым. Он та крепко прижимался к нему словно пытался войти в его тело не плотью, а душой, что была близка к тому, чтобы вырваться из тела. Однако, когда теплый плотный поток чего-то влажного и скользящего затопил его изнутри глаза Чуи распахнулись, но он ничего не видел, и уже не мог слышать. Собственный стон оглушил его, пока тело содрогалось в новой волне удовольствия. Но ведь так не бывает… Животворящий поток заполнил его, соединив душу и тело с душой этого человека, что не издал ни звука, лишь плотнее смежил веки, крепче обнимая, так, что почти душил. Это удушение лишило Чую последних чувств и он провалился в небытие, пока красновато-карие глаза, испуганно распахнувшись, не устремились на него и жадные губы снова начали пожирать кожу, пока острое жало языка словно тайное заклятие выводило всё новые узоры. Дазай набросился на обмякшее и абсолютно покорное тело Чуи, вылизывая места где разбрызгалась его сперма, где сильнее всего стекал пот и снова взял его, на этот раз быстро, и ни разу не отвел глаза от его лица. Когда он закончил, взгляд его немного прояснился, и уложив голову тому на грудь Дазай долго не мигая смотрел куда-то в пустоту, дрожа всем телом. Он слушал стук его сердца, понимая, что без этого звука больше не сможет жить. Он дрожал, пока в какой-то момент слезы не сорвались с его глаз. Неподвижное лицо его омывалось это влагой, она уже скользила по ребрам Чуи, причиняя коже адову боль от этих слез. Дазай был безмолвен, в его душе правил бал бесконечный страх потери, и танцуя среди костей своих кошмаров Осаму понимал, что за минуты счастья придется заплатить горем одиночества, что так или иначе однажды вновь накроет его. Если подобное повторится вновь, то его, Осаму, больше не станет, он поклялся себе в этом давным-давно. Поклялся, стоя на коленях над маленькой шкатулкой с художественными кистями, что были вымазанными в его собственной крови, потому что у него не было красок, чтобы воплотить свои желания на белый холст своей погубленной судьбы…

Любить тебя?.. Ты же травишь этим ядом… Я уже в плену твоей пагубной пустоты, но пустишь ли ты эту любовь дальше?