Бесконечный мир

Я хочу вылизать тебя…

***

Этот удушающе сладкий запах пота на человеческой коже; настолько глубоко заползает внутрь, подвижной змеей двигаясь по дыхательным путям и впитывается в кровь, что не способен провести границу между тем, когда ты вдыхал, а когда стал им… Этот запах, тяжёлый, горячий, клубами влажного пара оседающий на кончиках ресниц и уголках губ, которые облизывает влажный скользкий язык. Эти губы, поблескивающие и раскрасневшиеся, словно кровь к ним прилила сильнее, чем к другим частям тела, так язвительно и так издевательски ухмыляются, что это мешает удовольствию посильнее впитаться кровью. — Что, уже кончаешь? — тряхнув головой, обладатель той самой улыбки скалится, показывая ровные, опасно выделяющиеся в полумраке зубы. — Тебе больно, да? Скажи, что больно, и я сделаю тебе еще больнее… Он любил издеваться, он этого даже не скрывал. Всё в его повадках отражало хищную и довольно изощренную натуру, поэтому сейчас, зная, что за ним наблюдают, юноша даже не пытался себя остановить — ногти его правой руки больно впивались в исполосанную кожу спины, задевая выпирающие позвонки. — Если я сейчас вставлю это в тебя, — он шептал у самого уха «жертвы», низко склонившись к нему, — то ты будешь плакать и задыхаться от агонии боли и наслаждения, но это ничто в сравнении с тем адом, что я для тебя приготовил. Я не дам тебе кончить, и твой член посинеет от этой изощренной пытки удовольствия… Он держал в руке продолговатый металлический катетер. «Жертва», уловив взглядом блеск метала, и узнав его предназначение по стандартной форме зашевелилась и начала сопротивляться. — Не-ет, нам ведь заплатили, — чуть тише, почти что неслышно одними губами юноша прошептал это у его уха, — давай отработаем свои денежки, клиент желает видеть тебя использованным донельзя. В прошлый раз было хуже, ведь тебя «порвали». Успокойся, Сахарок, мы все равно в одной лодке… Кто-то уныло опустил веки, чувствуя, как его переворачивают на спину. Он медленно распахнул глаза, смотря, как сидя на его бедрах над ним возвышается человеческая тень, что гладила его по грудной клетке. Невольно вырвавшаяся из уголков ресниц слезинка глухо упала на изрядно вымокшую ткань, сразу же впитавшись ею. «… —чан, — было подумал он, когда почувствовал, как медленно вводят в него инородное тело, как оно растягивает его, причиняя боль. — Почему ты никак не даешь трахнуть себя…» Юноша снова улыбнулся. Он был до того извращен, что формально будучи шлюхой продавался только как истязатель и вел дуэтом небольшие представления для любителей полакомится «клубничкой с иголками». Он был никем, он должен был сгнить на дне этой нещадной индустрии, но до того его разум был омрачен его личной «одержимостью», что он сделал всё для того, чтобы его трахали только глазами, и будучи забытым богом и обществом пятнадцатилеткой ошивался в самих низах, пробиваясь через стены дна тем, что промышлял тематическими услугами вместе с другом. Однако, изредка поднимая взгляд вверх останавливался, впитывая глазами голубой цвет чистого неба. Он любил этот цвет и любил представлять, что это не небо, а глаза, единственным черным пятном которых является он, грязный и отверженный, потерянный и одинокий…

***

Машина, что на полной скорости неслась по правой стороне улицы резко затормозила, когда они выехали на оживленное в это время вечера Синдзюку. — Матерь божья, — причитал Дазай, держась обеими руками за пригвозденные на потолке ручки. — Водила хренов, ты два раза чуть нас не убил! — Не два, а три, — Федя был в очень добром расположении духа, поэтому обернувшись он улыбнулся, щелкнув по носу бледного, как смерть, Дазая, что широко распахнутыми глазами вовсю смотрел на дорогу, хоть они и остановились. — Вылезайте, а то мне нужно спешить. Моя карета превратится в тыкву, если я не успею до полуночи. — Не понимаю, чем её нынешнее состояние лучше? — чуть оскалился Осаму, дергая за ручку. — Эй, дверца не открывается. — Ну почему каждый кто садится в эту машину всегда хочет выйти через пепельницу?! — съязвил Федор, тыкая пальцем куда-то вниз. — Вот же она ручка, чуть левее возьми. Господи, каждый раз одно и то же: все хватаются за пепельницу, встроенную в дверцу, и дергают её как соски своих первых девчонок. — Это такой тонкий намек, что после полуночи твоя карета превратится в бордель? — заржал Дазай, наконец-то выходя из машины. — Нет, — оскалился водитель, — это жирный намек на то, что если ты не заткнешься, то умрёшь, — закрыв глаза, одними губами улыбнулся Федя. — И даже не начинай про соски, иначе закончишь гвоздем в члене! — Ну кто из нас не баловался господином Альбертом*? — разведя руки в стороны, хмыкнул Дазай. — Могу посоветовать полую трубку с отвинчивающимся шариком. У тебя будет стоять круглые сутки, и через неё можно будет мочится, а если провести цепочку к мошонке, то при ходьбе ты будешь звенеть как набитая мелочью копилка. — Проведи себе цепочку от языка к мозгу, а то фильтра между головой и ртом нет, — снова стартанув, машина Феди подняла такой слой пыли, что туманное облако еще долго серым шлейфом тянулось за движущимся монстром. — Ох уж мне эта «копейка», а слово то какое, — оборачиваясь к Чуе, вовсю улыбнулся Дазай. — Я слышал, что сейчас на аукционах такие машины продаются не так уж и дешево, потому что что с наших взять? Все функции встроены, колеси по Токио с закрытыми глазами, умная машина всё сама сделает, как дорогая проститутка. А тут же просто мужской конструктор, набор гаек и металлических запчастей, никакого пластика. Что думаешь об этом? Накахара, что с каким-то отрешенным выражением на лице буквально приклеился ногами к тротуару, благодаря небо и землю за то, что он наконец-то сбежал из этого гроба на колесах, сложил руки в неясном жесте, отдаленно напоминающим молитву. Но молитва была недолгой, и он хрустнул суставами, зло сцепив зубы. — Я думаю, — чуть более мягким голосом, но все равно агрессивно смотря вперед себя, начал Чуя, — что наши пути должны разойтись. — В смысле? — дернулся Дазай, попятившись назад. — В смысле я ухожу от тебя. — Я с тобой! Накахара шумно выдохнул. — Нет, — спокойней, чем ожидалось, отчеканил Чуя и в доказательство железобетонности своих слов круто повернулся, направляясь вглубь улицы. Он некоторое время шел не оглядываясь и не оборачиваясь, жалея, что не взял из дому сигареты, а покурить хотелось, очень сильно. Весь тот сумасбродный цирк, что он вытерпел, длился чуть больше двух часов, а после семи на Синдзюку обычно много народу. Служащие выползают из своих офисов, студенты кучками собираются возле торговых центров и ресторанчиками быстрого питания, становится шумно и пыльно. Больше чем обычно. — Ну вот что ты за человек, Дазай?! — обернувшись и увидев, что в его тени медленно ползет это недоразумение, Чуя невольно заскрипел зубами. — Я же сказал, нам не по пути. Кыш, кыш! — Я понял, что не по пути, — смотря в сторону, отвечал Осаму, — просто так получилось, что мне в ту же сторону, что и тебе. Накахара задержал дыхание и на скорой ноге повернул в противоположную сторону, и снова замер, услышав за собой знакомый звук шагов. Он до того удивился, что в уже набирающей обороты толпе узнал звук шагов Осаму, что даже скривил лицо, выразив изогнутыми бровями удивление в паре с нарастающим гневом. Он уже было хотел что-то сказать, когда неожиданно почувствовал, как завибрировал телефон в кармане штанов, и, тяжело выдохнув, вытащил его на искусственный свет вывески какой-то рамэнной, возле которой они остановились, и нажал зеленую кнопку. — Вы где? — голос Сая как обычно звучал слишком звонко. — На рифму не напрашивайся, — угрюмо потянул Чуя, про себя отмечая, что от истины не так уж и далек. — В чем дело, я просил не беспокоить меня до вечера. — Так уже вечер, хозяин, — засмеялся парень, но тут же себя одернул. — Сегодня намечается что-то вроде встречи одноклассников с вашей любимой женщиной, и она по доброте душевной пригласила вас на вечерний чай в свой бар. — Доктор тоже там будет? — А как же. Меня, к слову, тоже пригласили, я буду барменом. — Если это не гей-бар, — вспомнив некоторые эпизоды из прошлого, Чую слегка передернуло, — то я согласен даже напиться. — Ну, с этим проблем не будет, вы явно слабы на алкогольный передок. — Что ты имеешь в виду? — Ну, про озабоченных обычно говорят, что они слабы на передок, но рот, как и половые органы тоже спереди, так что и ваша слабость, Накахара-сан, недалеко ушла. Впрочем, в свете обретенных мною знаний рот тоже можно считать половым органом… — Не соблаговолишь ли ты заткнутся, пока меня вырвало соевым соусом, что я поимел на завтрак, — слабо выдохнул Чуя, прижав ладонь к лицу. — Я устал. — А почему вы завтракали соевым соусом? О, постойте, неужели вы таки решились на что-то постыдненькое… Накахара без лишних раздумий сбросил вызов и зло впихнул телефон в карман. Еще не хватало не гею отчитываться перед геем за временную смену ориентации. Накахара снова посмотрел на Дазая, что с непониманием сверлил его взглядом. «Нет, ну даже собаки ошибаются, чем я хуже?» — снова одернув себя подумал Чуя и, подняв глаза на вывеску рамэнной поманил Дазая пальцем и вошел внутрь. В лицо ударил тяжелый воздух, пропитанный запахом свиного бульона и гречневой лапши. — Добро пожаловать, — несколько поваров, не переставая нарезать что-то за стойкой, поприветствовали новоприбывших. Чуя как-то тепло улыбнулся и сразу же уселся на свободный стул, ожидая, когда ему подадут воду. Но на поверхность рядом с его рукой упало несколько купюр, и усевшийся рядом с ним Осаму улыбнулся на его гневный зырк. — Я заплачу. — Не храбрись, нищий студент, — отведя взгляд, Накахара поднял стакан с водой и сделал неторопливый глоток. — Ты где столько денег взял, у тебя же было несколько сотен. — А стало несколько тысяч. — Так где взял? — Украл, — еще шире улыбнулся Дазай, тоже принимаясь за воду. — Украл? — переспросил Накахара, припоминая в чей карман тот мог залезть. — А твой… отец не обидится? Осаму быстро пробежался глазами по меню, что было написано мелом на двух висящих сверху темных поверхностях и громко озвучил свой заказ. — А Феденька пока на велосипеде покатается, экологию побережет, — допивая свою воду, гаденько улыбнулся студент. — Или у соседа по бараку бензин сольет, не впервой же. — У этого мужчины странный акцент, — немного отходя от темы, Накахара вставил еще несколько слов и тоже сделал свой заказ, — да и сам он выглядит странно, на европейца похож. — Да он всего-то обычный извращенец, — отмахнулся Дазай, постукивая пальцами по стойке, — а еще жуткий брюзга, за лишние пять иен отца родного продаст, земля ему пухом. Он немного невротик, поэтому бывает, что его дергает. О, и еще у него эпилепсия, так что я до сих пор не понимаю, как ему удается водить машину, причем такую вот машину и ни разу не попасть в аварию. Но с ним весело кататься по городу, японцы видят «копейку» и сразу же уступают дорогу. Боятся, как бы этот танк из прошлого не взорвался как немецкий снаряд… Боже, какая скука, я бы лучше предпочел какого-нибудь вина… Поворачивая в разные стороны небольшой стакан Осаму подпер щеку ладонью и чуть сгорбился за стойкой, упираясь в неё согнутым локтем. Чуя, неспешно разглядывая его, отмечал, что глаза у Дазая слишком грустные, несмотря на то, что он улыбался, да и вчерашняя одежда немного измятая, мешковатая. Он был похож на рыбину с человеческой головой, его худоба хоть и не резко бросалась в глаза, но за счет мешковатой одежды выглядела странно, из-за чего в голову лезли не самые приятные мысли. Плюс ко всему еще и эти бинты… «Бинты? — Чуя сфокусировал взгляд на полосках ткани, что чуть просматривались под рукавом, и вспомнил утро. — А ведь действительно, у него спину не видно за слоем этих бинтов, и он, судя по всему, не хотел, чтобы я увидел, что там за ними. Может ожог какой-нибудь или увечье. Хотя, это даже странно, что этот котяра за всю ночь ни разу не повернулся ко мне спиной. Хотя… стоп, он же лежал на животе подо мной, но было так темно, что я ощущал его только прикосновениями…» — Ты всегда неко? — рядом с Чуей поставили ранее заказанное им сакэ, и тот быстро отпил, ощущая, как горькая огненная змея сползает вниз по пищеводу. — Не понял? — улыбнулся Дазай, проделав те же движения, только с чашкой чая. Алкоголь он почему-то себе не заказал. — Я о твоей позиции в сексе, — не дрогнул Чуя, и повернулся к нему полностью: — Неко — уке/пассив; Тачи — семе/актив. Разве ты не осведомлен с терминологией? — Я-то осведомлен, — тут же дал заднюю Осаму, — только вот удивлен, что ты вездесущ в этом вопросе. А казался таким скромным, я бы даже сказал робким. Сначала пустил в дом, потом выгонял, а позже чуть не избил. — Я тебя всего-то завалил, не делай из меня героя сопливого сёдзе, — озлобился Чуя, выпив еще одну рюмку. — Я собираюсь приступить к еде. Приятного аппетита. — Приятного аппетита, — сложив ладони в месте, Осаму взял склеенные палочки в зубы, пока не послышался характерный треск от их разъединения. — А лепешки у вас есть? Я бы взял четыре. — Сделаем. В отличии от спиртного, теплая жидкость наваристого бульона настолько нежно прошлась о пищеводу, и в итоге приятным водопадом бухнулась в желудок, что Чуя понял: небеса действительно существуют. Хорошо сваренная лапша, которую так приятно втягивать губами, круто сваренные желтки, к которым лишь одно касание палочками разрушало их, и бульон рамэна впитывал полезный белок. Даже свинина, что нарезанными ломтиками была аккуратным домино сложена у края тарелки была настолько вкусной, словно он первый раз в жизни попробовал мясо. Впрочем, ничто не сравнится с мраморной говядиной, но её лучше всего употреблять в первые две секунды после жарки, но здесь, к сожалению, столов с жаровней не было. Это была обычная маленькая рамэнная, где основным столом для всех была стойка, за которую усаживались на высокие стулья. Накахара даже не подумал о том, что еда идет ему так хорошо потому, что ест он не один, и вовсе не об набитом людьми месте идет речь. — Жизнь прекрасна, — выдохнув пахнущий бульоном пар изо рта, Дазай буквально расцвел. — Нет, соевый соус в твоей квартире был поистине шикарен, но у меня после него чуть кишки не склеились. — Ты должен быть благодарен за хлеб и воду, что бесплатно получил на чужой собственности, — хмыкнул Чуя, вытирая рот салфеткой. — А я и благодарен, — улыбнулся Дазай, отставляя от себя пустую тарелку. — Но знаешь, тебе нужно лучше заботится о себе, с таким скудным питанием недалеко и ласты склеить. — Уж кто бы говорил про ласты! Дазай на удивление внимательно и с интересом слушал его. Он заметил, что когда Чуя злится или закипает, его голос становится не то выше, не то ниже, но в любом случае грубее. Обычно на такое обижаются, но Осаму подметил и еще кое-что: когда бы Чуя не злился, этот голос больше выдавал не его гнев напрямую, а скорее утрату контроля над собой или ситуацией. Злость Чуи была маской для его неуверенности или потерянности, и это было мило, так думал Дазай. Поэтому, еще с минуту выслушав о бесплатном хлебе, он решил немножко сбить раскрасневшегося от бульона и тирады Чую небольшим форс-мажором. — Ты чего делаешь? — Накахара вздрогнул, когда его руку накрыла теплая ладонь с длинными и очень красивыми пальцами. А Осаму, не отвечая, с довольно серьезным лицом смотрел на него, понимая, что его задум сработал. Попав в неловкую ситуацию Чуя дезориентировался и сразу же притих. Ладонь Осаму сжалась крепче. — Ну что такое? Это уже не смешно! «Интересно, — слабая улыбка едва коснулась чуть блестевших от бульона губ. — Если я сейчас его поцелую, соберу ли я к утру свои кости, или меня сразу увезут в карете с красным крестом…» Понимая, что быть жертвой «любви» ему не слишком хочется, и помирать сегодня не входило в его планы, он лишь выдохнул и, убрав руку, повернулся к людям в глубине помещения, что готовили им еду. Неожиданно мужчина, поймав его взгляд, удивленно поднял брови. — О, — воскликнул он. — А это не вас ли я недавно видел здесь? Вы еще три миски рамэна заказали, и много суси. Я всё боялся, что не дай бог подавитесь. — Что-что? — сделав на лице слабое недоумение, Осаму улыбнулся, как обычно закрыв глаза. — Вряд ли, у меня только сегодня ночью пост кончился. Накахару малость передернуло. Фразу Осаму можно было бы расценить вполне естественно, но понимая, о какой «еде» может идти речь, стая мурашек тут же пробежалась по его спине. «В итоге получается, что я перед ним как главное блюдо был подан?» — было подумал он, не особо вслушиваясь в их разговор. — Да ну нет же, это точно были вы, — не унимался хозяин, — за вами еще такой хмурый юноша приходил, всё косился на наш персонал, словно мы вам отраву подали. У него такое лицо было, уххх… — Ну, быть может отсутствие бровей делает его лицо несколько выразительней… но это точно был не я, — сначала себе под нос, а потом уже громче весело воскликнул Дазай. — Ну-ну, быть может и так, — нахмурился хозяин, — но вот если оденете черный костюм, который был на нем в тот день, то точь в точь будете как тот молодой человек. — Серьезно? — улыбка Дазая не покидала его лица. — Мамой клянусь, — добродушно ответил хозяин и тут же услышав новый заказ переключил свое внимание на других гостей. Уголки губ медленно начали расслабляться, лицо Дазая стало спокойней, даже сказать умиротворённей. Он почему-то опустил голову, оглядывая свою помятую одежду, и поднял руки, закатывая рукава. — Ну что, пойдем гулять? — обернувшись к Чуе, спросил Осаму. — Или ты еще не наелся? Но тут у Накахары зазвонил мобильный, и тот, убежав, сразу же выскользнул на улицу. Дазаю не оставалось ничего другого, кроме как дрожащими пальцами подсунуть купюры к оплате, понимая, что домой ему сегодня придётся идти пешком.

***

— Слушай, а может переночуешь у меня? — А может поцелуешь меня в ж… Осаму выдавил из себя такую сдержанную улыбку, что от внутреннего перенапряжения у него побелели губы, став похожи на одну тонкую ниточку. Он честно старался бить по всем фронтам, но сломить эту жестокую оборону, кажется, было не под силу никому кроме бродячего котенка, который минутами ранее Чуя со всей душераздирающей любовью своего одинокого сердца (на этом моменте Дазай даже как-то по-особенному задрожал) тискал и даже хихикал. Нет, ну это вообще было недопустимо, трясся от праведного гнева Дазай. Почему какой-то паршивый котенок получает любви больше, чем он, а ведь достоинств (тут Осаму несколько распетушился, придавая себе более горделивый вид) у него гораздо больше, ведь он человек, который тоже может мяукать, и если в Накахаре такая игра возбуждает любовь, Дазай не против побыть для него бродячим котом. В секс-шопах же продаются ушки и хвост? — Ладно, если туда по доброте душевной меня впускаешь, тогда сегодня я жду приглашения к тебе между ног. Шар с шумом отбился, но в лунку не попал. Накахара чуть затормозил, покрепче сжал рукой кий, медленно обернулся и… расцвел в улыбке. — Будь осторожен со своими желаниями, озабоченная рыбина, — лучился счастьем он, — а иначе умрешь. Тебя никогда не душили бедрами? Можем попрактиковать, с летальным исходом, разумеется. — Это бесплатно? Чуя чуть наклонил голову. — Тебе нет. Немного изучив повадки своего нового «друга», Чуя понял, что с Осаму серьезный разговор просто не имел смысла. Он везде находил лазейки, постоянно пошлил и шуточки у него были, мягко сказать, неловкие. Когда на улице они встретили бродячего кота и Чуя чисто из любви к этим пушистым зверькам немного приласкал бедное животное, Дазай начал кому-то звонить и договариваться насчет какой-то шаурмы. Чуя из всей тирады не понял только слово «шаурма», но то, что оно шло сразу после слова «кот» и «подвезти к семи в переулок за гаражами» не внушало особого доверия. Котенок был благополучно возвращен в коробку, и они легким шагом направились в небольшое подвальное помещение, где можно было поиграть в бильярд. Чуя еще раз спросил себя, что он делает рядом с этим парнем, но поленившись активировать мозговой процесс просто отдался игре. Внезапно среди всеобщего шума ему точно послышался один весьма знакомый звук. — Что такое? — Накахара как раз залез на стол, согнув одну ногу в колене, прицеливаясь сделать более точный удар. — Ты что, достал телефон? — У меня только проводной, и то в доме. Нет у меня никакого телефона, — продолжал твердить Дазай, но Чую этот ответ не впечатлил, как и то, что он видел в его руках телефон, пусть старой модели, но всё-таки без провода. Он вернулся в обратное положение и снова услышал этот звук. — Твой сраный телефон фотографирует меня! — озлобился Чуя, снова повернувшись к Дазаю. — Убери его, иначе я тебя уберу с этого света. — Просто продолжай играть, — махнул рукой Дазай. — Представь, что я бесформенная дымка воздуха, я всегда так делаю. — Меня тошнит от тебя. — Ничего, меня тоже от себя тошнит. «Что это за чувство? — подумал Накахара, который после последних слов увидел немного поблёскивающие глаза Дазая, и ему показалось, что сказанный навеселе ответ на саамом деле был… — Нет, ну я совсем с ума схожу. Еле удержался, чтобы не погладить его по голове, что со мной происходит…» Стиснув зубы и зарычав, он слишком сильно ударил по шару и тот выкатился за пределы стола. Кто-то поднял его, сразу же подав через стол. Чуя снова заскрипел зубами и полез куда дальше, выпрямив ноги и перегнувшись через стол. Дазай молча достал телефон, наконец-то отключив звук и стал делать одно фото за другим с совершенно беспристрастным сталкерским лицом. «Будет на что пошалить, — весело думал он, пока его демоны вовсю хохотали где-то на дне темного ларца его души. — Интересно, если я попрошу его раздеться для меня, он не сильно побьет меня за такие мысли? Но если бы он снял с руки хотя бы перчатку, хотя бы зубами, и при этом посмотрел бы на меня… ах, я сейчас кончу…» С Чуей нельзя было играть, убьет, но человек, решивший немного подшутить над ним убрал руку с шаром и засмеялся, потому что Чуя, чтобы достать шар, сильно наклонился вперед и как бы немного подпрыгнул, да так, что стол слегка уехал в сторону. Дазай вынырнул из своих фантазий и снова схватился за телефон. «Проклятый механизм, как это тебе не хватает памяти, чтобы сохранить этот редкий момент в вечности, а?! — мысленно возмущался он, жалея, что был таким задротом и не купил карту памяти. — Нет, нет! Он же полез на самый стол, сейчас драться будет!» Зашипев как разъярённый кот, Накахара и правда выпрыгнул на стол, схватил за воротник «шутника» и начал его трясти, что-то крича. Дазай решил это проблему по-своему, он тоже залез на стол, и приподняв Чую закружил его в довольно тесном объятии, дезориентируя еще больше. А можно было просто одеяло накинуть, создавая ночь, вдруг бы сработало. — Ты рехнулся?! — праведный гнев Накахары теперь уже сфокусировался на нем. — Убери себя от меня, убью! — В том парне небось пудов восемь будет, уж лучше побей меня, я хотя бы в ответную драку не полезу, — шепнул ему на ухо Дазай, и только потом, видя, что Чуя и правда немного остыл, отпустил его и дал слезть со стола. — К тому же мы уходим. Я достаточно насладился эстетикой созерцания твоей пятой точки, собственно почему мы сюда и пришли. Но теперь мы уходим, попрощайся со всеми… «Если он еще хоть раз преклониться через этот стол, я тут же начну представлять, что могло бы быть на этом столе в отдельной комнате…» Этот человек, наверное, войну сумел бы превратить в цирк, так думал Накахара, когда в очередной раз этот поток ходячего недоразумения завлекал его то в одну сторону Синдзюку, то в другую. Платил везде сам, но долго торговался, и Накахаре один раз стало даже слишком стыдно, поэтому он взбесился и оплатил то идиотское мороженое сам, заткнув вопящего от негодования Дазая тем, что он нищий, студен, и что он… просто Дазай. Да, вот так и сказал: «Ты просто Дазай!» — и, должно быть, это было новым личным синоним слова «идиот». Впрочем, не всё было плохо: Накахара поймал себя на том, что уже года два не чувствовал себя таким посвежевшим от обычной прогулки. Не погони, не бесцельного влачения своего тела по городу, не от посиделок в баре до утра, а именно вот такая прогулка с взбешённой блохой, которая за ночь из него все соки выпила. «Он странный, — Чуя мельком приглядывался к совершенно не обращающему на его взгляды Дазаю, беспечно облизывающего языком свое мороженое, — скакал на мне всю ночь, потом утро, а теперь идет рядом со мной и всё настолько слащаво, что чувство такое, будто мы парочка…» — Хорошо погуляли, — потянувшись, вытягивая рук к небу, в сладкой истоме промурлыкал Дазай, — довольно хорошо. И поели, и поиграли, копеечка в копеечку суммой уложился. «И в сексе этому котяре нет равных, — не обращая внимание на его слова, продолжал думать Чуя, — кажется, я зря волновался, и он безопасен…» Тут он неожиданно мысленно себя одернул и медленно посмотрел на свои руки. В свете заходящего солнца его белая кожа отсвечивала словно перламутр, но Чуя брезгливо сжал кулаки и скрипнул зубами. «А я? Разве я безопасен? Интересно, какое выражение лица у него будет, когда он узнает, что я один из мафии… Хотя, должен ли он об этом когда-то узнать, я ведь не собираюсь давать этой связи будущее. Плохо только, что он знает где я живу, но переехать ведь не проблема. Да, скорее всего так и будет, вернусь в трущобы и никогда больше его не увижу…» Такая редкость для него столько гулять днём, обычно он, как и другие мафиозные псы выходили наружу лишь когда город укрывала ночь и они становились полноправными хозяевами всего, что терялось в тени. Ночью ведь никто не увидит, что он делает, и что делают с ним. Чуе стало нехорошо. Не такой жизни он когда-то хотел, и никогда не думал, что будет настолько одинок. Сейчас присутствие этого весёлого, глупого, хихикающего из всего подряд человека стало для его сердца ношей настолько тяжелой, что в груди действительно словно что-то упало, неприятно кольнули виски. «Я должен избавить его от себя, пока я не…» — Влюбился, да? Накахара резко поднял взгляд, и Дазай, боковым зрением заметив это движение, вопросительно склонил голову. — Что?.. — пораженно прошептал Чуя, и Осаму удивился еще сильнее. — А, это я про героя и дорамы, вон в магазине товаров к парадному стеклу все новинки телевизоров нам в лицо отсвечивают. Действительно, ведь они стояли возле магазина, торгующего техникой, и у наружного стекла и правда стояли много телевизоров, каждый показывал разную программу. «Глубина 6000 метров, — вещал ведущий какого-то научного фильма, — а наружное давление достигает 60 мегапаскалям. Сущий ад покажется вам раем, окажись вы снаружи на такой глубине: 600 килограмм давления на квадратный метр. Навряд ли идея выстроить обширную трубу, достигающую самого низа не вызовет насмешки, ведь еще никому не удавалось обосновать исследовательский бункер на такой глубине, а в качестве спуска для людей использовать специальный лифт, встроенный в трубу. Сколько-то спуск будет длится? Часа четыре?..» Звука не было, шли субтитры, но по лицам людей можно было определить как они все начали смеяться, как и умеют японцы: губы раздвинуты, а глаза пусты и даже не сужаются. — 60 МПа для чистой воды при 4 градусах Цельсия… На такой глубине температура будет около нуля, — неожиданно заговорил Дазай, пристально, даже с каким-то страстным интересом изучая глазами экран. — Если взять среднюю соленость 35 промилле, то плотность получится около 1028.1г/л. Тогда по уравнению p=gρh получим 60,45 МПа для g=9.8 и 61,686 МПа при g=10, как-то так… Сказать, что глаза у Чуи превратились в блюдца, значит явно приуменьшить его, эм, первое впечатление. Когда Дазай только начал говорить, он медленно повернулся на него, даже рыжие волосы не колыхнулись, а когда тот начал выводить формулу, словно всю жизнь только это и делал, Чуя невольно приоткрыл рот, пытаясь впитать в себя то, что его мозг не понимал. Вообще не понимал, это был далекий космос, на который смотрит мартышка в иллюминаторе. «Так все же у тебя есть мозги, но ты их почему-то от меня прячешь!..» — Это физика? — только и сумел выдавить из себя Чуя, пока Дазай всё еще не отрывал глаза от экрана. — Химия, — был довольно скупой ответ, и Осаму не улыбнулся, и даже не повернулся. Серьезность на его лице была суровой. — Точнее биохимия. — Это такое сейчас в университетах искусства преподают? — Что? Нет, конечно. Я в старшую школу не попал, едва закончив среднюю, так что можно сказать, самоучка. Но ведь это так весело, математика бесконечна, и эта бесконечность меня страстно привлекает. — Погоди, — дернулся Чуя, лицо которого до этого момента было расслабленным (он не признался себе, что слушал Дазая с удовольствием), но теперь перекосилось от удивления. — Как же ты в институт поступил, если даже старшую школу не закончил, это что еще за волшебство?! Как не вовремя Дазай решил козырнуть единственным, чего от него в принципе не требовали — интеллектом, и сейчас, сделав на лице невозмутимость, он мигом сбросил с себя серьезность, отчего-то тихо захихикал, прижимая пальцы к губам, и со слабой, но слишком сногсшибающей улыбкой снова повернулся к Чуе. — Я же сказал, что самоучка, — медленно, не стягивая с лица улыбки, начал он, — ты никогда не слышал о домашнем обучении? А годовые экзамены я все сдал, в школу и правда не ходил, но знания получал на дому. На дому! Только Чуя хотел еще чего-нибудь додумать, но тот же Дазай, явно смекнувший (еще ночью) что, чем меньше Чуя думает, тем лучше для всех, и прежде всего для него самого, буквально напал на него, вовремя вспомнив, что кое-кто мало того, что не готов к неожиданным прикосновениям, но еще и слаб к щекотке. — Ты что творишь?! — но обозленный голос тут же сменился рваным смехом, и люди беспокойно начали оглядываться, видя в толпе двух смеющихся мужиков, один из которых щекотал другого. — Айщц, хватит, убью! Но Накахара очень старался, действительно старался сдерживать себя, чтобы одному студенту не прилетело по кумпалу тяжелой натренированной рукой. «И как этот человек способен выдавать такое (он вспомнил короткий экскурс по биохимии) когда на деле ведет себя как идиот!» Но думал он об этом с улыбкой, немного размягчившись погоней, ведь впервые кто-то преследовал его не для того, чтобы убить. Разве что щекоткой. — Хватит, — остановившись и разделяя их пятью шагами, Чуя страдальчески поднял вверх ладонь, прося не продолжать. Он никак не мог отдышатся. — Ты превратил мой сегодняшний день в не пойми что, но я так не веселился с тех пор, как остался один. Спасибо тебе. Дазай замер. Раскрасневшийся, с алым румянцем на щеках Чуя был прекрасен. Его отсвечивал огненно-золотой свет закатного солнца, а улыбка была похожа на касание звезд где-то в самых непостижимых снах, когда тело становится лёгким как пёрышко, а сознание уплывает и растворяется в чем-то… бесконечном. «Бесконечном?.. — подумал Осаму, испытывая страсть даже к мысли об этом. — Бесконечно — значит навсегда, не прерываясь, не отделяясь…» Он быстро подошел к Чуе. Быстро схватил его за руку, одними лишь глазами умоляя не сопротивляться. Вывел его из оживлённой улицы, ища взглядом хотя бы одну отброшенную зданиями тень и нашел её, между двумя прижатых друг к другу домами, между которыми был узкий переулок. Он впихнул туда Чую, впихнул глубоко и тут же прижал к старой облезлой кирпичной стене. Чуя и правда не сопротивлялся, лишь на мгновение он откинул голову, давая Дазаю больше пространства. Тот воспринял это как согласие, и от шеи сразу же скользнул к губам, требовательно прижавшись к ним. «Звезды» на вкус были лучше, чем на вид, как он и ожидал. Он не смог сдержатся, а ведь не хотел хоть как-то принуждать его, но пришлось. Он не смог устоять, тело не слушалось. Чувства взяли верх над разумом, но к счастью Дазая, химия в теле его друга погнала кровь куда быстрее, чем она вскипела у него самого. Чуя безумно хотел быть любимым. Дазай хотел бесконечно предаваться любви…