Ломанные параллели

      Ларин не помнил, как и когда попал в этот замкнутый круг ада, зато липкое ощущение ошибочности, порочности и грязности происходящего отчетливо отпечатывается в мозгу: словно проснулся на утро после смутного, но не менее страшного от этого кошмара. А проснулся ли?       В памяти остаются только яркие элементы, неизменно толкающие в пучину терзаний: жаркий стыд, гнетущая вина, острое сожаление и совершенная потерянность. Такое испытывает человек без надежды, человек, загнанный в угол — но Дима абсолютно добровольно вступил в личную пыточную. И даже порой ловил себя, что ощущает странное, мрачное удовольствие — досадное, терпкое, от осознания пиздеца, в который сам себя загнал.       Встречи с Хованским начинаются как-то спонтанно. Да у них все спонтанно, сумбурно и иррационально, что не поддается никакому сраному объяснению, логике, здравому смыслу — и секс, и ссоры, и вся линия отношений. Перепих — по-другому их сношение не назвать — тоже происходит в случайных местах и начинается резко, неожиданно, почти всегда против воли обоих: в порыве эмоций. Такая странная, болезненная, острая, но уже ставшая родной зависимость.       Ошибка, оплошность, нелепое совпадение — на ум другие слова не приходят, когда Дима осторожно анализирует их «отношательства». У судьбы явно есть злая ирония, которую Ларин с удовольствием бы оценил, не будь так гадко на душе. И порой ведь даже не знаешь, гадко от того, что не увиделся с Юрой, или от самой встречи: въевшееся ощущение дефектности стало уже частью повседневности.

***

      Каждая их встреча проходит как схватка — ожесточенная борьба за превосходство: вечный и неразрешимый спор.       Они на дух не переносят друг друга — вообще. Каждый жест, слово, черта вызывают друг у друга моментальное желание задушить противника. Такая распирающая, перехватывающее дыхание ненависть особенно усиливается не просто противоречиями, а сходствами. Порой и то, и другое походит на полную абсурдность.       Юра, например, не устает дивиться их контрасту — контрасту во всем: даже в чувствах. Казалось бы, ненавидишь и ладно — но нет, в очередной раз Хованский ловит себя на том, что, просыпаясь раньше партнера после изматывающей ночи, подолгу рассматривает расслабленные черты его лица — и далеко не с отвращением. Мимолетная, но все же нежность — и сразу же острое ощущение вины: Хованский знает, что причиняет ему боль и страдания. Хованский знает, что их встречи давно потеряли добровольный и обоюдный характер. А еще Хованский знает, что это нравится Диме (а отчасти и самому себе). «Я не виноват, блять, — успокаивает терзания совести Юра, задумчиво разглядывая родинку на правой ключице врага, — он сам нарывается. Постоянно!» — и в целом, отмазка действительно не лишена доли правды.       Взгляд опускается ниже — по угловатому плечу, по широкой, с выпирающими венами, руке, по жесткой — грубоватой — кисти. Отчаянно хочется знать врага до малейших подробностей, до малейших деталей — иметь не просто иллюзию полного обладания и власти над чужим человеком, а действительно подчинить и приручить его. Как зверушку. Именно поэтому Юра уделяет внимание незначительным, но таким важным вещам. Недавно он заметил, что они по-разному произносят, блять, даже буквы — и нет, не из-за дефектов. Например, звук «ш» у Димы твердый, с придыханием — вытягивает губы и шипит, как рассерженная кошка, в то время как Юра, конечно, произносит скорее «щ» — нелепо, правда? Еще больший гротеск в схожести.       Упрямство, обидчивая гордость и болезненно завышенная самооценка, естественно, не сочетаются — и именно поэтому каждый разговор приводит к перепалке просто из принципа, чтобы не уступить другому, и именно поэтому остро воспринимается — как брошенная перчатка, нападок, вызов — любое действие, случайно брошенное слово.       Они не переносят друг друга. Потому что у Ларина действительно трудный, чертовски сложный характер, а у Юры ни грамма терпения. Дима — блядский провокатор, а Хованский «истеричка», как неизменно любит напоминать ему недолюбовник. Юра не выносит, не терпит и ненавидит, когда ему возражают и противятся. Дима не выносит, не терпит и ненавидит, когда им помыкают и ограничивают. Стоит ли говорить, что именно такие черты особо выражены?       Первая ассоциация, возникающая у Хованского при упоминании противника, это «мое». Любовь? Ни разу: ни намека на нежность, понимание и теплоту в их отношениях — скорее все наоборот. Одержимость — болезнь. Юра много раз задавался вопросом, почему они все еще вместе, и так и не находил достойного ответа. Цепочка зависимостей замкнулась: Юра одержим Димой, а Дима окончательно запутался в ворохе извращения, самоуничтожения и порочности.       Ларин — эмоциональный вампир, наркоман, которому доставляет ощущение ненависти, раздора и разрушения — в том числе и себя. Он медленно, шаг за шагом, ломает свою жизнь и личность, а заодно тянет в пучину хаоса и Юру. Поэтому они не вырываются — или уже не могут? — из этой деструктивной связи, которая приносит только унижение, горечь и досаду.

Горжусь их хейтом, этим отторжением среды. Ведь как электро, я питаюсь напряжением сети.

      Ларин ненавидит, когда игнорируют его желания и пытаются навязать свою волю. Юра ненавидит, когда его не воспринимают всерьез, не признавая его превосходство и власть. Именно поэтому каждый секс превращается в борьбу с бесконечным «перетягиванием одеяла на себя» — каждый отчаянно пытается перехватить инициативу, занять ведущую роль и доказать партнеру, доведя его до белого каления, «кто он на самом деле»; каждый после чувствует себя раздраженным, опустошенным и обессиленным. Напористость и (((претензия))) на доминантность Хованского выбивает опору из-под ног у Димы (и, безусловно, выбешивает), а строптивость и отчаянное упрямство Ларина — у Юры. Взаимное падение — уже неплохо.       — Доброе утро, чмо, — ухмыляется Дима, открывая глаза. — Любуешься? — Хованский моментально отводит взгляд, будто его застали за чем-то особо неприличным — хотя, так наверное и есть. Подавив закипающий гнев, Юра игнорирует желчь и протягивает партнеру открытую пачку сигарет: покурить с утра не помешало бы.       — И все-таки я был прав насчет гострайтинга, — как бы невзначай (хотя оба знают, что это не так), бросает Ларин, закуривая сигарету.       Они стоят на балконе, обдуваемые свежим утренним ветерком.       — Точно также, как и насчет своей гетеросексуальной ориентации, — хмыкает Юра и ее отбирает прямо изо рта, затягиваясь — выдыхает в лицо, наслаждаясь тем, как закашливается собеседник.       — Не тебе об этом говорить, Юрочка, — пытается отобрать обратно несчастную сигарету у наглого оппонента, но Хованский невозмутимо пользуется превосходством в росте.       — Не знаю как ты, но я всегда был уверен, что не буду кататься на хуях… И моя уверенность подтверждается, а твоя? — вновь затягивается, пока Дима начинает закипать от раздражения.       — Пиздец, как же ты жалок, — Ларин решил зайти с другой — слабой — стороны. — Настолько, что не можешь признать уже очевидное. Тебе гордость или глупость мешает? Все вместе?       Тут уже закипает Хованский. И почему мнение этого мудака так сильно уязвляет? Непонятно, причем, Ларин провоцирует намеренно или так изящно получается естественным образом: играет на нервах, как на своей ебаной укулеле.       — Смотрю, тебе не терпится соснуть, — намекая на сигарету, с красноречивой похотью опускает взгляд вниз. — Можешь приступать, Уткин. Я еще не успел избавиться от утреннего стояка, а тут ты, как раз поможешь.       Хованский блокирует ожидаемый глухой удар и резко опускает Ларина на колени, по-прежнему пыхтя сигаретой, а другой рукой вытаскивая налитый кровью член.       — Ебаная мра… — Дима поперхнулся членом и нехотя раскрыл шире рот, принимая глубже. Юра вполне соглашается с невысказанным тезисом и кладет ладонь на затылок Ларина — тяга к контролю буквально всего.       Ларин с прожигающей ненавистью глядит снизу вверх на Хованского, но покорно заглатывает. Внизу живота стягивается комок обиды, злости и блядского удовольствия. Юра, конечно, и здесь не дает партнеру перехватить инициативу и сам выбирает темп — подается бедрами вперед, врываясь в горячую глотку врага и насаживая его сильнее. Грубо, быстро, резко; стискивает в кулаке русые волосы. Дима еле справляется с рвотным рефлексом — выворачивает не только от ненависти; силы воли едва хватает на то, чтобы не стиснуть челюсти на чувствительном органе. Слезы выступают в уголках глаз, подбородок пачкается слюной и липкой смазкой — жалкое зрелище.       Хованский млеет от приятных ощущений, выпадая на несколько секунд из реальности. Механические движения: взад-вперед, взад-вперед — властно, как с собственностью, обращается с партнером. В ответ слышится сдавленное мычание и влажные шлепки яиц о подбородок. Прекрасное чувство безграничного обладания и власти обрывается, когда Ларин все-таки сжимает зубы.       — Сука! — взвыл Юра. Это неподчинение вывело из себя — он перехватывает запястья партнера, заводя руки над головой, и уже без всякого стеснения начинает трахать в рот, совершенно не заботясь об ощущениях Ларина. Член свободно скользит по испачканным губам, а Дима готов сдохнуть от унижения и досадной злобы.       Ему ничего не остается, кроме как принимать, задыхаясь от грубых фрикций и обездвиженности. Юра трахает в глотку так, как ему нравится — быстро, активно, резко. Дима с измученным вздохом закрывает глаза и осознает: у него встал.       Самую яркую ненависть ощущаешь к тому, кто наиболее похож на тебя — и действительно: оба упертые принципиальные бараны личности с неукротимой волей — и непомерными амбициями.       Юра внимательно наблюдает за эмоциями на лице Ларина и, видя перекошенное злобой лицо, кончает в рот и с хлюпом вытаскивает — попадает и на лицо.       — Ублюдок, — выдыхает Дима, сглатывая горькую сперму.       — Мне понравилось, — хмыкает Хованский и снисходительно вставляет почти выкуренную сигарету в измазанный белком рот Димы, оставляя его, возбужденного и взбешенного, наедине — уходит. Очередной маленький триумф, очередной верх в очередной схватке.

***

      А вот одна из самых первых встреч проходила в каком-то засаленном баре — и не то чтобы совсем случайно. Вопреки собственным словам и принципам, Дима успел налакаться и помутненным взглядом обводил замызганное помещение, цепляясь на сидящем неподалеку Хованском — который, между прочим, являлся одной из причин сегодняшнего паршивого состояния Ларина. Тот заметил пристальный взор врага и ответил широкой ухмылкой — и на то были основания, ведь оба прекрасно помнили предыдущую случайную «стычку». Сложно забыть, когда ноет задница, в общем-то.       — Как самочувствие, Уткин? — конечно, Юра не обойдет стороной заклятого любовника.       — Ой, иди нахуй, — тяжко выдыхает Дима, заплетающимся языком еле выговаривая слова. — Мне и без тебя… тошно. — врет самому себе, потому что все как раз наоборот.       — В чем же повод к такому компрометирующему состоянию? — усмехается Хованский, осознавая степень опьянения врага и подсаживаясь к нему. — Или пытаешься боль запить? В этот раз могу быть осторожнее, если хочешь.       Ларин с мрачным видом сильнее стискивает челюсти, сглатывая оскорбление, и вновь опрокидывает рюмку, пока Юра почти что завороженно следит за дергающимся кадыком.       — Не твое дело, пес, — злобно бросает в ответ и облизывает губы. Даже мимолетным взглядом не удостоил — скривился от брезгливости, хотя сам уже чувствует затягивающееся возбуждение при сладко-горькой, соблазнительной мысли о ебле на публике.       Взаимное отвращение, даже омерзение — неотъемлемая черта их взаимодействия. Отношения такие контрастные, такие противоречивые, такие совершенные, очаровательно-изящные в своем несовершенстве — до невозможности реалистичные и донельзя реальные.       Они как два несовместимых элемента, соединение которых моментально воспламеняется и превращается в горючую смесь — реакция кончается вспышкой, яркой и взрывчатой. Оба уже чувствуют непереносимую испепеляющую ненависть друг к другу, буквально задыхаясь ею; оба скрывают закипающий гнев, но продолжают, шаг за шагом, слово за словом, доводить и провоцировать.       — Так значит хочешь погрубее, — не желая терять позицию, вновь наступает Юра: такая до странности нелепая игра, в которую они невольно влезли и погрязли по уши. Говорит нагло, самоуверенно, специально растягивая звуки и повышая голос — прекрасно зная, как это действует на Диму. Но и Ларин — не Ларин, если не ведет себя как сука с недотрахом. Даже пьяный, он сохраняет непробиваемую стену из высокомерия, спеси и язвительности, а потому не медлит с ответом:       — «Погрубее» — это если я перестану жалеть тебя и надену ошейник, как полагается псине?       Несмотря на то, что в баре было достаточно темно, дымно и шумно, оба врага слышали и видели друг друга замечательно, полностью сконцентрировавшись на процессе перепалки.       — «Погрубее», Димочка, это если я буду тебя трахать жестче, чем в прошлый раз. Как, кстати, ощущения? Наша принцесса довольна?       Казалось, не такие уж и ехидные оскорбления, но оба моментально выбесили друг друга — талант, не иначе. Отследить, кто первый вскинулся и потянул второго в сторону толчка не представляется возможности. То ли драка, то ли прелюдия — а может, и то, и другое одновременно, но горят оба.       Хованским движет неконтролируемая похотливая страсть и желание полностью распоряжаться телом ненавистного врага. Ларин поддается этим животным инстинктам, но со стыдом осознает, что получает реальное удовольствие от унижения и подчинения и физически не может противиться напору Юры: слишком желанно, слишком необходимо. Это настолько противоречит и характеру, и принципам, и собственному достоинству (и ЧСВ), что Дима сгорает от отвращения к себе — и это все осознает Юра, раскусивший его с первого взгляда и бесстыдно пользующийся таким добровольным блядством.       Неаккуратно ввалившись в маленькую комнату, Юра отцепился от Ларина и толкнул его в сторону. Взъерошенные, запыхавшиеся, они секунды две прожигают друг друга ненавистным взглядом, не теряют времени и вновь льнут друг к другу.       — Ты ебнутый, что ли? Не здесь же! — пытается оттолкнуть напирающего Юру Ларин, но тот продолжает жадно целовать подставленную шею, по-свойски опуская руки на талию и ниже.       — Конечно здесь, — похотливо ухмыляется и расстегивает брюки любовника. — Я хочу, чтобы все видели.       — Я против. На такое не подписывался, блять.       — Да мне похуй, — невозмутимо отвечает Хованский и расстегивает собственную ширинку. — И ты, судя по всему, вовсе не против, — хватает за выпирающий бугорок в трусах, слыша сдавленный вдох.       Брезгливость и раздражение только подстегивают жаркое возбуждение, срывая голову: безумно, развратно, хорошо. Наверное, это алкоголь так действует на обычно сдержанного Ларина, однако сейчас он не контролирует поведение и полностью отдается порыву, с готовностью отвечая на поцелуй — мокро и до неприличного громко. Они даже целуются злобно и жестко — чуть ли не кусаются.       Хованский нетерпеливо спускает трусы пассии и подсаживает ее на поверхность тумбы рядом с раковиной, заставляя облокотиться на зеркало позади. Диме неудобно — голый зад холодит жесткая поверхность, а ноги свисают, к тому же, в таком положении он находится в полном распоряжении Юры — и от этой мысли проходит предательски-сладкая дрожь по телу.       Взгляд Юры невольно цепляется и останавливается на фигуре Уткина — темно-синее поло плотно облегает сухопарый торс, создавая эффект слишком узкой талии и широких плеч, сквозь которое просвечиваются затвердевшие соски. Ларин высокомерно фыркает, заставляя Юру опомниться, и окончательно отбрасывает нижнее белье.       — Ты принципиально в такой позе ебаться хочешь? — закатывает глаза Ларин, спесиво вскидываясь — почти что наигранно. На деле Дима прекрасно понимает, почему они трахаются именно так: Юра никогда не позволит Ларину хоть на дюйм выбраться за загнанные им рамки, не позволит ни малейшей самостоятельности и своеволия — зато Дима не понимает, нравится это ему или бесит. Во всяком случае, острое желание сделать наперекор — просто из принципа, из упрямой строптивости, — активно борется с мазохистским желанием ощутить полную власть над собой, пройти через пытку из доведения до абсолютно беспомощного, беззащитного состояния.       Поэтому эти желания выливаются практически в намеренную провокацию Хованского: назло ему сделать все по-своему, не подчиниться, а затем, выведя того из себя, с мрачным удовольствием наслаждаться жестоким наказанием: еще одна дикая константа их сумасшедшей игры.       — Ага. Давай, не будь сукой — я знаю, что ты можешь быть послушным мальчиком.       — Я не буду сосать, — самоуверенно заявляет Хованскому, игнорируя язвительную фразу, когда тот выуживает собственный истекающий смазкой член: пытается сохранить хотя бы остатки самодостаточности и хоть какой-то независимости — твердости.       — Твои принципы это не спасет, Димочка: жопу уже порвал, теперь ты полноценный пидорас.       — Уебище, ненавижу тебя, — злобно, с досадой цедит Ларин в ответ, но покорно берет в рот три пальца, обильно смачивая их слюной — фактически соглашаясь с правотой Хованского. Отвращение к партнеру и к самому себе, как ни странно, лишь подливает масла в огонь: нестерпимо хочется приступить к «основному блюду» — за это неестественное и откровенно унизительное, слабое желание Ларин ненавидит себя еще сильнее.       Увы и ах, реальность отличается от возвышенных произведений: в ноздри бьет запах мочи, само помещение явно нуждается в уборке, а схема «слюнявые пальцы и растяжка наскоро» грязна куда еще больше, но, впрочем, никого это не останавливает. Хованский с садистским, тянущим удовольствием смотрит прямо в темно-зеленые глаза Диме, пока тот мерно посасывает пальцы, и небрежно надрачивает ему — властный жест снисхождения. Оба это знают, оба этим наслаждаются — один с мрачным, почти мазохистским, удовлетворением, другой с победным удовольствием.       Дима выпускает с пошлым чпоком пальцы изо рта — слюна остается на губах и стекает по подбородку — и сам раздвигает ноги шире (практически физически ощущая вязкий позор), обхватывая острыми коленками актива и подаваясь тазом вперед. Хованский, не обращая внимания на разочарованный вдох противника, убирает руку с его члена и перекладывает на бедро, заставляя сползти к краю.       Ларин прожигает его ненавидящим взглядом исподлобья, но сглатывает резкий ответ. Его передергивает от омерзения, однако пересиливает себя и брезгливо, почти не касаясь, кладет ладони на плечи активу для лучшей опоры — мысленно проклиная и матеря и себя, и Юру, и свою блядскую сущность.       — Не ломайся, бля, — растягивает губы в ухмылке Юра. — Тебе это нравится больше любой самой развращенной шкуры, я знаю.       Дима с болезненным охом медленно насаживается на твердый член, а Хованский, не заботясь о последствиях, сразу пропихивает его до конца — вдох переходит в рваный крик. Первые секунды оба словно выпали из реальности, захлебнувшись в потоке сильного контраста боли и наслаждения. Затем Юра перехватывает пассию под упругими ягодицами, натягивая сильнее, а Дима скрещивает ноги за спиной и судорожно, до побелевших пальцев, впивается в плечи.       Хованский почти сразу переходит на жесткий, грубый и быстрый ритм, прижимая Диму спиной к раковине — та болезненно упирается в поясницу, но сам пассив не обращает на это внимания. Ларин задыхается от стольких ощущений, хрипло постанывая и едва хватая ртом воздух — грудь распирает, сердце неимоверно часто бьется; но все-таки активно подмахивает в такт, смачно «подпрыгивая» на члене. Дима запрокидывает голову назад в беззвучном вопле и отчаянно закусывает губу: кровь бешено стучит в висках, заглушая пошлые шлепки мошонки о задницу. Зарывается пальцами в кудряшки Хованского, оттягивая, чем вызывает недовольное шипение.       Юра пребывает в блаженстве от морального превосходства и физического удовольствия. Не справляясь с искушением, лениво целует подставленную шею, посасывая солоноватый от пота выпирающий кадык. Возбуждение каленой дугой горит внизу живота, и Ларин, не имея возможности дотянуться до собственного члена в силу (столь приятной унизительной!) позы, сам ускоряет темп, самозабвенно двигаясь, чтобы, наконец, кончить — кончить от великолепного ощущения неестественной заполненности, от ощущения крепкого члена, попадающего по простате и дарящего неземное удовольствие, волнами расходящегося по телу.       Так грязно, пошло, порочно — и Дима готов отдать все ради того, чтобы момент, столь мерзостно-охуенный, столь унизительно-приятный никогда не кончался. Внезапно Юра замедляется, вызывая полный разочарования стон.       — Хованский, если ты сейчас не продолжишь, я собственноручно задушу тебя — и в отличие от котенка, бесплатно.       — Тихо, блять. Не слышишь?       — Сложно прислушиваться, Юр, когда ты пихаешь хер мне в анус, — язвительно заметил Дима, но все же навострил слух: действительно, чьи-то шаги.        Адреналин подскочил у обоих — страх быть обнаруженными не добавлял прелести ситуации. Ларин поджал дрожащие от напряжения ноги, неловко попытался вывернуться и соскользнуть с хуя, однако Юра не позволил ему это сделать и — блять! — молча стал набирать темп.       — Псина ненормальная, — понизил до шепота голос Дима и вскинулся от точного толчка. Непроизвольно подался бедрами вперед, насаживаясь глубже — ненависть ко всему живому увеличивалась в прямой зависимости.       Дверь и вправду открывается — и Юру это ничуть не колышет: он двигается размашисто, властно, уверенно, в то время как бедный Ларин думает, что умрет от смущения и стыда — краснеет до корней волос и судорожно хватает ртом воздух. Настоящее, блять, достижение: довести до такого жалкого, беспомощного состояния его может, видимо, только Хованский.       — Охуеть… — выдыхает вошедший и поспешно ретируется — видимо, в попытке забыть увиденную картину.       Юра не сдерживает злорадного гоготания от облегченно-сконфуженного выражения лица пассива, продолжая грубо трахать. Дима прикусывает костяшки пальцев, чтобы не взвыть от досады. В сознании зреют планы отмщения, но они тают аки роса на солнце по мере ускорения жесткого темпа: не остается ничего, кроме как стыдливо стенать, активно подмахивая.       Хованский со стоном спускает внутрь и изможденно наваливается на все еще не кончившего пассива.       — Продолжай, блять, мудак! — окончательно засунув в жеппу пизду принципы, совесть и достоинство, злобно рявкает Дима.       — Что я слышу? — устало ухмыляется Юра и назло резко вытаскивает член из растраханной дырки, неаккуратно опуская Ларина на подкашивающиеся от дрожи ноги — Юра никогда, никогда не считается с желаниями жертвы.       — Ну ты и сволочь, Хованский, — с бешенством выплевывает неудовлетворенный Ларин и сам неловко тянется к члену, но Юра перехватывает его руку и, жарко дыша в щеку врагу, снисходит до того, что додрачивает ему. Дима с позорным, досадным стоном кончает в кулак и изможденно откидывается назад, шипя и матерясь.       — А ты весьма блядоватая шлюха, Уткин. Мы стоим друг друга.