Ломанные параллели

      Абсурдная рутина из череды грязных потрахушек, как ни странно, не прерывается, но становится интереснее.       Глядя в экран телефона, Дима пытается понять, дурацкая ли это шутка или кто-то из них двоих сошел с ума: Коля прислал приглашение к себе домой — причем достаточно двусмысленно. Это ввело в легкий ступор: не знаешь, как и реагировать — смеяться ли, злиться. Конечно, речи о том, чтобы ответить, и не идет… Или все-таки?       На протяжении всего дня нет-нет, да вновь в памяти всплывало это сообщение, никак не дававшее покоя. Наконец, Ларин не смог справиться с искушением и настрочил язвительный ответ в своей манере — тут же, впрочем, получив комментарий Соболева. И как тот раздобыл номер телефона? «Небось, это пьяное хуйло спалило», — злобно подумал про Юру, но сейчас мысли были заняты любопытством. Не сдерживает ехидную ухмылочку, договорившись о встрече. Конечно, партнеру об этом знать незачем — Дима легко справляется с терзанием легкой вины, будто скрывает какой-то секрет или позорно прячется — изменяет. «В конце концов, с каких пор я должен отчитываться перед Хованским?» — успокаивает себя Ларин, и этой отговорки хватает, чтобы усыпить совесть.

***

      Квартира Соболева обставлена достаточно миленько. Впрочем, интерьер разглядывать, как полагает Ларин, придется меньше всего — он почти догадывается, зачем его позвал Коля. Когда ебешься со врагом, как-никак, от слухов спастись сложно. Диме, конечно, хватает мозгов и адекватности молчать, но за Юру не ручался — позлорадствовать он всегда готов.       Коля, как всегда, напыщен, бодр и весел — весь светится: видимо, гордость за самого себя переполняет.       — Ну-с? — не желая особо церемониться, вопросительно приподнимает брови Дима, когда они уютно устраиваются за столом. — Чем обязан?       — Ты прямо как на какой-то вечер собрался, — игриво подмечает Коля, намекая на элегантное поло и пиджак.       — Не могу же я к самому Николаю Соболеву прийти иначе, — в той же манере парирует Дима. Его почти начинает брать скука; наигранности хватает и в нынешних отношениях. Видимо, это понимает Коля — встает из-за стола, с тем же насмешливым видом подходит к врагу, опускает руку на плечо — почти товарищеский жест, который Дима недоуменно игнорирует, — и, глядя прямо в глаза, спрашивает:       — Те сплетни, которые ходят про тебя и Юру… Это правда?       — Какие сплетни? — решает поиздеваться критик, строя удивленное выражение лица.       — Ты прекрасно знаешь, о чем я, — в голосе слышатся нотки легкого раздражения. За внешней непринужденностью скрывается напряженность. — Так это правда?       — Охлади пыл, Колька, — теперь настал черед Димы насмехаться. — Конечно же нет. Ты серьезно считаешь, что я дал бы какому-то мерзкому алкашу? — спесиво, почти с переигранной самоуверенностью, бросает Ларин, а сам ощущает жаркий стыд. «Блядство!». — К тому же, я не хуесос и не жополиз, как ты.       Коля мигом расслабляется, пропуская оскорбление мимо ушей; тут же пропадает натянутая игривость.       — Зато я не алкоголик. Дашь мне? — вкрадчиво, кокетливо. Диму передергивает от раздражения — какого хуя Коля о себе возомнил?! Чтобы он, сам гордый-независимый-сильный мужчина, Дмитрий Ларин, садился на члены любого желающего? На языке уже вертится ответное желчное оскорбление, но…       — За кого ты меня принимаешь, Николай? — с той же ехидной усмешкой произносит Ларин, строя глаза и скрывая нарастающую злобу. — Не так быстро, — напускная игривость и озорство едва перекрывают жгучее презрение.       Довольный ответом, Коля расплывается в улыбке. Внезапно удаляется из комнаты, оставляя Диму теряться в загадках.       — Роза? Ты считаешь, что меня можно купить розой? — фыркает критик.       — Вполне, — такой наигранный, легкий флирт забавлял, пожалуй, обоих.       — Пидорас.       — Шлюха.       Не желая и здесь остаться ведомым, Дима решает перехватить инициативу. Резко подается вперед и легким касанием губ целует Колю; дразнит, провоцирует — не то чтобы совсем ненамеренно. Соболев тоже не теряет возможности и углубляет поцелуй, оттягивая нижнюю губу партнера.       Где-то на задворках сознания бьются в конвульсиях совесть и принципы, но Ларин уже чувствует это блядское, безумное желание — и от этого почти что не стыдно. Зависимость.       Не прерывая поцелуя, они перемещаются в коридор. Коля не хочет так просто уступать — властно прижимает к стене, запускает язык в рот врагу. Дима позволяет, но остается раздражен напористостью партнера — тем не менее, активно отвечает, хоть и давится брезгливостью. Мокро, пошло, охуенно. Коля будто пытается пропихнуть язык до глотки — Ларин едва не задыхается, однако нагло смотрит в прикрытые глаза Соболева.       Тот приподнимает кончики губ в усмешке, жадно трахая рот врага. Так контрастно неприятно-странно, когда языки сталкиваются — склизко, мокро; щекочет кончиком небо, слыша в ответ мычание, проводит по острым зубам, посасывая губы. Дима сопит и кусает — чмокающий, влажный звук впечатывается в память.       Коля понимает намек в томном взгляде, отстраняется и резко опускается на колени. Приподнимает голову, выжидающе осматривая Диму, получает одобрительно-насмешливый кивок. Впрочем, даже готовясь проделать достаточно унизительную работу, Коля не теряет ни настырности, ни самодовольства — наоборот, ведет себя еще наглее, будто отсосать врагу нечто в пределах нормы.       Смело, совершенно не стесняясь, расстегивает ширинку, стягивает брюки партнера до голеней; другой рукой задирает поло, оголяет торс. Дима едва заметно стушевывается — дерзость Коли несколько сбивает с толку. В следующую секунду, однако, возвращает привычный высокомерный вид и, словно пытаясь отыграться, нетерпеливо подается бедрами вперед. Соболев в ответ ехидно хмыкает — от его внимания не скрылся проблеск слабости врага, значит, он действует в верном направлении.       Коля, не отводя похотливого взгляда, сжимает выпирающий стояк через ткань трусов. Утыкается носом, трется, чуть покусывая — Дима отвечает мелким вздохом, с нетерпением виляя: требует большего — быстрее. В планы это, конечно, не входит. Коля кончиками пальцев подцепляет резинку боксеров и медленно, сантиметр за сантиметром, стягивает, обнажая бледную кожу. Ларин старается не выдавать эмоций, но запускает пятерню в черные волосы Коли, трепля — скрывает легкое волнение.       — Точно как пес, — с ухмылкой поддевает трущегося Соболева и поглаживает его по голове. — Теперь с Гуфом у нас будет сходство не только в картавости.       Николай обхватывает одной ладонью мошонку, вызывая сдавленный, бесшумный вздох, выпрямляется на коленях — так, что уровень глаз находится где-то напротив солнечного сплетения. Задирает голову вверх — смотрит на закипающего от затянутости партнера с вызывающим видом, кропотливо следит за скрываемыми эмоциями, пока продолжает перебирать в руке яйца.       — Непослушная ты псина, Коль, — с нотками раздражения и недовольства тянет Дима, но поспешно прикусывает язык, когда тот невозмутимо сжимает остро выпирающую тазовую косточку, смазанно целует где-то под ребрами. Большим пальцем массирует истекающую смазкой головку и скалится так широко, так по-блядски — и Ларин с ужасом понимает, что ввяз в новый круг ада уже с другим извращенцем.       Коля, еле прикасаясь к тонкой чувствительной коже, припадает губами к животу, ведет ниже — медленно, мучительно, — оставляя мокрую дорожку — почти целуя. Запускает горячий язык в ямку пупка, то посасывая, то покусывая. Дима выгибается дугой от нежных прикосновений — щекотно, приятно; тело пробирает легкой дрожью, кожа покрылась мурашками, сознание затуманено.       Соболев демонстративно посасывает испачканные в чужом предэякуляте пальцы и облизывается, как кошка, будто пробует на вкус. В следующий момент он уже без капли смущения обхватывает основание члена, слабо дует на раскрывшуюся головку. В ответ — подавленный, тихий стон, который лишь подстегивает сладкое возбуждение. Невыносимо жарко.       Кончиком языка Коля легко надавливает на уретру, обводит уздечку и лижет — почти до конца.       — Почему ты не можешь просто отсосать, блять? — пунцовое лицо партнера почти совпадает с цветом налившегося кровью члена. — Ох-х… — раскаленное до предела тело любое прикосновение обжигает, а Коля плотно обхватывает головку, втягивая щеки. Вспотевшие руки дрожат; Дима запрокидывает голову, демонстрируя ходящий ходуном выпирающий кадык, приоткрывает рот в беззвучном стоне.       Губы крепко смыкаются на стволе — Соболев насаживается глубже, широко раскрывая рот, и ощущает, как его волосы тормошат пальцы; Дима почти бессознательно толкается вперед, заставляя принять до глотки. Колю, впрочем, это не останавливает: с готовностью заглатывает, активно двигая головой. Узкие стенки горла умопомрачительно сжимают член — Дима буквально тает от ощущений: дышит сбивчиво, рвано, кусает губу, закрыв глаза, сжимает волосы партнера — не решается контролировать. Зато сам Коля, должно быть, наслаждается процессом: вытаскивает эрегированный орган, проводит вдоль губами, вновь берет за щеку — облизывает горячим языком, посасывая и насаживаясь глубже.       По-свойски, Коля сжимает упругую ягодицу врага, не выпуская член. Ларин едва заметно вскидывается — такого нарушения границ он не ожидал — и раздраженно опоминается от экстаза. Нужно остановить нахала, но мастерскими — опытный, видимо, — фрикциями Коля уничтожает все мысли и намерения, будто плавит мозг в приятных ощущениях; Соболев пресекает попытку партнера извернуться и уверенно тянется пальцами дальше.       — Врать нехорошо, Дим, — с пошлым чпоком выпускает член, скалится — пальцами щупает расширенный анус: чуть надавливая подушечками пальцев, обводя кольцо мышц. Запыхавшийся, раскрасневшийся Ларин растерянно застывает, застенчиво отводя взгляд — едва ловит ртом воздух, задыхаясь в хриплом постанывании, когда Коля просовывает на две фаланги глубже.       — Блять, нет, прекрати, — выдыхает, стыдливо извивается в попытке пресечь действия врага. Коля смеется и уверенно поднимается с колен, не останавливаясь — теперь он смотрит на Диму сверху вниз; тому приходится переложить ладони на плечи партнера.       — Ну ты и лицемер, Ларин, — мурлычет в ухо Коля, жарко дышит и облизывает мочку. Дима упирается, дергается в попытке вывернуться из объятий, но Соболев с твердой, непоколебимой уверенностью кладет руку на обнаженную талию, наваливается весом, покрывая легкими поцелуями щеку, острую челюсть, шею. Разводит пальцы — и Дима приглушенно стонет, обмякая во властных руках. — А еще девушек шкурами считаешь. Сам себя разрабатывал или любовники постарались?       Ларин почти не воспринимает унижение: обволакивающее удовольствие скутывает, затмевает все, заставляя млеть и растекаться от нежных ласк. Уворачивается от настырного Коли, тянущегося за поцелуем — тот приходится куда-то в уголок губ. Практически обнимая партнера, Соболев оглаживает его по бедру, утыкаясь в шею; Дима уже сам насаживается на пальцы.       Коля — эгоист до мозга костей. Непринужденный в своей уверенной, спокойной властности, каждым движением он, с изящной небрежностью, без тени сомнения и усилий занимает ведущую роль лидера — везде. Ларин заметно теряется: раскрепощенность, даже раскованность Соболева выбивает опору из-под ног, давит. И Ларин быстро подчиняется, оставляя жалкие попытки перехватить инициативу — доминировать. Это раздражает и досаждает, но Дима не может противостоять напору… и собственному желанию.       А еще Коля — садист. Нестерпимо хочется присунуть гордецу, но он понимает, что получит куда больше удовольствия от мучений. Поэтому, выбивая сдавленный вздох, резко выпускает пальцы и надавливает, заставляя развернуться лицом к стене. Ларин почти что рад: потерянное, стыдливое выражение лица не будет видеть партнер.       — Ты такой послушный, — слышится из-за спины, и Ларин, заливаясь краской, тем не менее опирает руку о стену, утыкаясь лицом в сгиб плеча, прогибается в пояснице и отпячивает зад, привычным движением (от осознания такой унизительной подробности пробирает терпким позором) разводя шире тощие ноги. Впрочем, даже так не желает признавать положение:       — А еще я оказался прав, ведь ты действительно хуесос, — морщится: жжение от хлесткого шлепка, хотя Колю строптивость партнера скорее раззадорила. Анус обдает холодом — Дима чувствует, как ему раздвинули ягодицы, морально уже готовится к продолжению. Какого ж удивление, когда вместо давления крепкого члена ощущает мокрый, скользкий язык — не сдерживает громкого стона и ругани, выгибаясь изящной дугой, когда Коля пихает язычок глубже; Соболеву пришлось чуть ли не распластаться по полу, но оно того стоило.       Вся прелюдия — даже минет — было своеобразным «щупаньем почвы»: поиском слабых мест. Как только Коля их обнаружил, сразу, не медля, стал давить — в сознании борются желания раздавить врага и выебать.       Коля выводит языком сложный узор, пока Дима захлебывается в собственных совершенно блядских стонах. Потуги сдерживать эмоции и вести себя хоть сколько-то хладнокровно с треском проваливаются — Соболев быстро, даже ловко, нашел рычаги управления: осталось научиться ими управлять, завладев личностью — дергать за ниточки, манипулируя безвольной, слабой куклой. Унижать, издеваться и присваивать так изящно, что жертва осознает правду только тогда, когда выхода уже не будет.       Ларин прикусывает язык, тяжело дыша. Неимоверно приятные и необычные, блять, ощущения подогреваются жестоким контрастом: стыд, острая вина и почти что жалость — обреченная грусть. Противно от собственной ничтожности и слабости, но еще противнее, что первая реакция на ласки — удивление. Настолько привык и смирился с тем, что с ним обращаются как с ебаной вещью — грубо, с принуждением, без капли сочувствия и эмпатии, — что Дима теряется в ворохе противоречивых чувств к Коле: признательность и презрение, безграничное доверие и ненависть. Ласка и нежность столь непривычны, что хочется продлить миг до бесконечности — и отдаться полностью, без остатка. И Ларин искренне ненавидит себя за такое глупое, слабое — почти женственное — желание ощутить безграничную подчиненность и зависимость защиту и чуть ли не добровольно подвести ответственность (контроль) за свою жизнь другому человеку — тем более Коле. Так иррационально, так глупо, но бороться с назойливым хотением становится сложно: отчаянно, из последних сил.       «Слабак!»       Так одуряюще жарко, душно, мозговыносяще — не хочется ни о чем думать, а просто растекаться слабой лужицей от удовольствия: Коля явно знает, что делать — буквально доводит Ларина до беспомощного исступления. Тот теряет контроль и независимость — все, что так ревностно ценит, — с каждой секундой, сгорая от стыда, ненависти и удовольствия. Выворачивающая, мучительная, но очень сладкая пытка.       Позорно кончить без рук отчаянно не хочется: Дима неловко тянется к стояку, но Коля, не прекращая пошло причмокивать, мягко, но настойчиво перемещает ладони с узких бедер на талию, сам обхватывает член, вызывая сдавленный вздох. Соболев меняет угол проникновения, почти вытаскивает язык, обводя влажное кольцо мышц, и сжимает в пальцах эрегированный член.       Дима скулит — хочется большего — и извивается в попытке получить яркое удовольствие, толкается в руку врагу. Почти не стыдно. Томно выдыхает и срывается на громкий стон, бурно кончая.       — Тебе понравилось? — с издевкой произносит Коля, вытирая губы тыльной стороной ладони, и ехидно рассматривает обмякшего, расслабленного Ларина. Тот навалился на стену, закрыв глаза — кажется, дышит через раз, едва справляясь с потоком эмоций.       — Не сомневаюсь, что тебе точно, — выдает через секунду с ухмылкой. — И опять я прав, жополиз.       Коля смеется, скрывая легкую обиду от колкости. Впрочем тут же успокаивает себя: процесс укрощения зверушки только начался — подточить строптивость будет непросто, но возможно.

***

      Отношения с Колей — сплошной конфето-букетный период: подарки, флирт, свиданки и разнообразный секс с множеством фетишей. Дима готов расписаться под каждым словом: Николай Соболев — ебучий извращенец.       Каждую встречу он действительно умеет удивлять, заставляя захотеть вернуться в следующий раз. Хоть Ларин и не до конца догадывался, зачем Коля устраивает фарс, будто «добиваясь» — все эти ухаживания, цветочки, нежные комплименты. Дима не совсем понимал как реагировать: смеяться или все же въебать за изящное унижение — в конце концов, будто шкурой стал. Типичной шкурой типичного идеального мальчика. Конечно, оба осознают, что это игра — завуалированный вызов, только вместо брошенной перчатки розы.       Дима ненавидит розы.       А еще Дима ненавидит Колю, но закусывает губу в волнительном предвкушении, стоя перед дверью в его квартиру.       — Привет, милый, — Дима ловко уворачивается от поцелуя и проскальзывает в комнату.       — Что ты приготовил на этот раз?       — Каков наглец, — беззлобно фыркает Коля, вешая пальто гостя. — А что, уже не терпится?       Ларин чванливо закатывает глаза: от манерности Соболева уже тошнит. Да от него в принципе тошнит: вся эта — к сожалению, не наигранная — кичливость, дешевый пафос, высокомерие, надменность… и идеальность. Дима не может справиться со стыдливой мыслью, что не достоин такого партнера — молодой, с выписанными чертами лица и прекрасной, будто с обложки, фигурой. Успешный, амбициозный, безукоризненный — прямо-таки эталон по всем параметрам; поневоле чувствуешь себя если не противоположностью, то второсортным, неказистым — уродливым, неправильным, ошибочным. Впрочем, хватает одного взгляда в карие глаза, светящиеся неподдельным обожанием и очарованностью, чтобы унять вину.       — Я не надену это!       — Наденешь. При мне, — властный тон вызывает мурашки, подогревая возбуждение. Но поломаться, хотя бы из приличия, надо.       — Если тебя привлекают трапы, дрочи на аниме.       — Меня привлекаешь ты, Дима. А поэтому держи, — Коля протягивает очаровательную, до неприличия короткую юбку — черную, обшитую белым по краям.       — Боже, Коля, как тривиально. Может еще чулки приготовил для полного набора? — снобистски вскидывается Ларин, но дыхание перехватывает, когда Соболев действительно выуживает из коробки черные чулки.       — Поторопись.       Руки чешутся ударить по смазливому личику, но любопытство — да что уж там, желание, — сильнее. Всем видом показывая наскученность и недовольство, Дима, тем не менее, покорно встает, медленно подходя к разложенной на кровати одежде. В комплект еще вошел узкий, короткий топ — Коля определенно имеет сексуальные отклонения.       Брезгливо, кончиками пальцев, Ларин поддевает чулки, пристально разглядывая. Вздрагивает, когда Коля приобнимает сзади — сильные руки расстегивают ширинку, совершенно беззастенчиво стягивая джинсы.       — А дальше сам, — Соболев ухмыляется и садится на краешек постели, выжидающе глядя на мрачного Диму. Чего скрывать, тому все нравится — и бесит одновременно, как всегда. Но ничего, излишнюю спесивость скоро предоставится возможность сбить: раскрыть настоящего, неподдельного Диму, по-блядски извивающегося в руках и стонущего — умоляющего — продолжать. Коля хищнически облизывается, уже предвкушая предстоящее издевательство.       Дима тем временем неспеша сбрасывает узкие джинсы и под жадный взгляд Соболева натягивает юбку.       — Ты прекрасно смотришься в ней.       Игнорирует похабный комплимент и оправляет юбку, свободно болтающуюся на бедрах — та едва прикрывает задницу, обтянутую в боксеры, — давясь унижением, позором и стыдливым удовольствием. Почти что демонстративно-медленно натягивает чулки, что так прелестно обтягивают худые ножки. Коля не справляется с искушением, порывисто встает и опускается под одобрительный взгляд. Осторожно прикасается губами к острой коленке сквозь ткань, невесомо целуя. Почти с головой залезает под юбку — и резким движением стягивает боксеры под возмущенное ворчание Ларина.       — Мне что, блять, стриптиз станцевать?       — Я не против, — улыбается Коля и выжидающе, как песик, смотрит вверх на Диму.       Ларин злобно фыркает, но послушно — нарочито-медленно — начинает расстегивать пуговицы, одна за другой, своей светло-голубой — под стать ориентации — рубашки. Коля жадно следит, по-прежнему стоя на коленях, за тем, как обнажается бледная кожа сантиметр за сантиметром — и наконец Дима окончательно снимает столь ненужную рубашку, откидывая в сторону. Соболев секунды две любуется стройным поджарым торсом, но не забывает про последнюю деталь.       — Надевай, — протягивает тонкую ткань, на что Дима возмущенно стреляет глазами. И надевает. — Ох…       — Смотри трусишки не обкончай.       У Коли перехватывает дыхание от нахлынувшего удовольствия. Ебучий топ, такой узкий, такой короткий, неимоверно красиво обтягивает мужскую фигуру — нелепый, прелестный контраст. Глубокий вырез совершенно не сочетается с широкими, угловатыми плечами, пошитые маленькие плечи топа будто сужают реальные, шея кажется особо тонкой и изящной — непропорциональной голове и плечам. Охуенно.       — Я тебя трахну, — уверенно заявляет Коля, вставая. Нетерпеливо — порывисто — кусает губы Димы, тут же отрываясь. — Ты должен это видеть.       Зеленые глаза испуганно расширились. Ларин и так сгорал от неловкости, но такого издевательства он точно не стерпит.       — Иди нахуй!       Но Коля лишь упрямо тянет к зеркалу в полный рост. Дима, наконец, может увидеть свой новый образ: верх действительно облегает стройную фигуру, очерчивая талию, а юбка удивительно органично смотрится с — господибоже — резинкой чулков, идеально сидящих на тощих голенях. Из легкого забытья выдергивает шелест раскрывающейся упаковки — внизу живота стягивается узел возбуждения вперемешку с досадливым унижением.       Судорожный вздох, нелепая попытка вырваться — и Дима поддается напору.       Соболев пододвигает кресло почти что вплотную к зеркалу, усаживается и широко раздвигает ноги, раскатывая презерватив по стояку.       — Знаешь, благодаря тебе я готов поверить в психологию и посоветовать тебе сходить к одному из, — недовольно брезгует Дима. — Хотя пожалуй твой запущенный случай исправит только психиатр.       — Присаживайся, умник, — хмыкает в ответ Коля, похлопывая себя по бедру. — Покатаю. — Ларин стискивает челюсти, проглатывая обиду — хочется ответить, но слишком уж постыдно за себя.       Коля с готовностью запускает руки под юбку и стискивает бедра аккуратно пристраивающегося Уткина. С Колей всегда все стерильно, идеально и правильно — и неудивительно. Не желая медлить и уступать, Дима сам выдавливает смазку, морщится (краем глаза наблюдая за собственными действиями в отражении), но смазывает анус, пыхтя от напряжения, а затем и стоящий колом член партнера. Касается брезгливо, будто не собирается сейчас садиться на него.       Коля призывно приподнимает таз.       — Не медли, — смотрит прямо в отражение, как завороженный. Пристально отслеживает свои движения — кладет руки на талию партнера, будто бы проверяет картинку в зеркале.       — Ты даже сейчас собой любуешься?!       — Помешай мне.       Ларин фыркает, сгибает ноги в колене и упирается предплечьями в подлокотники кресла, почти распластавшись на партнере: такая открытая, но неудобная, хотя и вызывающая — унизительная, насколько вообще принимать в себя хуи может быть не унизительно, — поза. Коля, предупреждая попытку освободиться, крепко обвивает врага руками, практически обездвиживает — в этом положении полностью контролирует каждое малейшее шевеление. В зеркале отражается бесстыдная поза, вульгарно задранная юбка и ебучие чулочки на скромно, не под стать остальному, сведенных ногах Ларина.       Тот кусает губу, задницей ощущая стояк, и ерзает — но насадиться не может.       — Не медли, — язвительно повторяет фразу партнера Дима, закипая от раздражения. Так досадливо и одуряюще стыдно, будто проиграл самому себе — предал самого себя.       — Смотри, — шепчет в затылок Коля, вызывая стаю мурашек, и кладет подбородок на плечо партнеру. — Смотри! — уже более властно.       И Дима смотрит. Видит буквально каждую деталь — а ощущения в два раза острее; будто в замедленной съемке приоткрывается рот в беззвучном крике, обнажая острые зубы, когда Коля резко приподнимает бедра, вгоняя член в узкую дырку; закатываются в экстазе глаза и срывается с губ Соболева стон.       Ларин весь зажимается и напрягается, ощущая контрастный дискомфорт от погружающегося в анус члена. В уголках глаз появляются слезы от резанувшей боли, но Дима стискивает зубы, терпит и часто-часто дышит. Коля не двигается, давая партнеру привыкнуть к заполненности; проводит губами по выступающей венке на шее, нежно целует, обводя языком родинку на надплечье, и жадно вдыхает мускусный запах мужского тела — пытается отвлечь, успокоить. Это куда более интимно, чем член в заднице — и Ларин заметно теряется от проявления непривычной ласки и совершенно не знает, как реагировать — отдается под власть партнеру.       Соболев аккуратно начинает толкаться в податливое обмякшее тело — медленно, неотступно следя за эмоциями пассива. Возбуждение каленым прутом горит внизу живота: не терпится сорваться на быстрый темп, но Коля сдерживается, прислушиваясь к Ларину, и продолжает плавно, изящно двигать бедрами.       Сочувствие партнера настолько искренне и бескорыстно, что Дима не верит — настораживается, дергается, как дикий зверь, но Соболев по-прежнему держит партнера в крепких объятьях.       И вся эта ледяная оболочка из недоступности, спесивости и язвительности мгновенно сгорает, плавится — с каждым толчком Дима уже не может скрывать накатывающее волнами стыдливое удовольствие, чуть ли не мурлыкая — сладко урчит.       Слабый. Уязвимый. Беззащитный.       Открытый и чертовски настоящий.       — Ты смотришь, как я тебя трахаю и тебе нравится, — не забывает напомнить, шепча на ухо, Коля и ехидно улыбается — Дима лишь вымученно стонет и насаживается в такт толчкам, отчаянно пытаясь получить больше ощущений; щеки заливаются алым, растрепанные русые волосы небрежно спадают на лоб, мутные глаза прикрыты… он действительно выглядит сейчас так по-блядски или во всем виновато зеркало? — Ты такой красивый, Дим.       Ларин смущенно тупит томный взгляд и вскидывается: крепкий член попадает по простате. В этот момент Уткин полностью принадлежит Коле — и это понимают оба. Словно желая еще раз доказать, Соболев перехватывает руки партнера и заводит за спину, заставляя полностью сесть и наклониться вперед.       — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает Дима, но паника явно чувствуется в осипшем голосе. Соболев не отвечает. Аккуратно, но твердо, не прекращая толчков, вынуждает встать на дрожащие ноги, а сам выпрямляется, по-прежнему стискивая запястья вытянутых назад рук — импровизированные поводки.       Поза, в которой становишься подконтрольным и зависимым, смущает — как и то, что все это прекрасно видно в зеркале. Диме предоставляется разглядывать собственное искаженное от экстаза выражение лица, раскоряченное тело, нанизанное на член — ноги приходится широко раздвинуть.       У Димы — красивая, необычная форма лица, будто высеченная из камня, широкие серые брови и плоские бледные губы. У Димы — маленькая родинка на левой ноздре. У Димы — тощие прелестные ножки в прелестных черных чулочках. Коля не знает, что ему нравится больше — рассматривать себя или же партнера. Хотя, конечно, с ощущением сжимающегося, пульсирующего узкого ануса вокруг члена ничего не сравнится.       Темп становится быстрее и грубее. Ларин силится извиваться в попытке изменить незавидную подчиненную позу, но Коля, кажется, даже не замечает: трахает равномерно, почти вжимает в поверхность зеркала — и выбивает сдавленные, низкие стоны.       — Но-но-но! — цокает языком Соболев, — кончишь без рук, милый.       — А не охуел ты часом? — шипит сквозь зубы тот, когда Коля сильнее тянет за руки, тем самым насаживая глубже, меняет угол — и Дима судорожно, позорно кончает с гортанным стоном.       — Хороший мальчик, — сообщает Коля и самодовольно ухмыляется, впрочем, и сам двигаясь уже из последних сил — пошлая картина, состоящая из стонущего себя, трахающего врага, пиздец как доставляет.       — Ты возбуждаешься от собственного возбуждения? — насмешливо замечает Дима уже стоя на пороге квартиры. — Предупреждай в следующий раз, пожалуйста, заранее о своих фетишах.       — Ну конечно, — смеется Коля. — Чулки точно оставлю, они тебе идут.       Ларин уже собирается уходить, когда Соболев его окликает.       — Да?       — Я тебя люблю.       Дверь захлопывается, а брошенная фраза остается без ответа.