Ломанные параллели

      Порядком подзаебавшийся — в прямом смысле — Дима попивал зеленый чай, сидя на кухне за столом. Выглядел он, конечно, вымотавшимся и изможденным: поток жизни в бешеном темпе небрежно кидал из стороны в сторону. Из огня да в полымя, как говорится.       Напиток едва отрезвлял гадливое состояние неимоверной усталости. То состояние, в котором не хочется даже бухать — и ни сдохнуть, ни жить. Живой мертвец, должно быть.       И даже самобичевание кажется сейчас каким-то моветоном; Ларин лишь брезгливо кривит губы, морщась при мысли о собственных похождениях. От пошлости тошнит. Осталось для полного клише только сигареты вытащить.       Голова бессильно уронена на вытянутые вперед руки. Со стороны кажется, что Дима спит, но нет — чутко прислушивается к малейшему шороху, резко оживляется, как только тишину нарушает до боли знакомый голос.       Не предвещающий ничего приятного голос.       И как-то даже сил не хватает на раздражение, что Юра заходит к нему в квартиру как к себе домой — и похуй, что здесь может оказаться Ксюша, например. Бля, да они почти что вместе живут. Настолько привычно, что уже и не обращаешь внимания.       Причем будто вместе уже многие-многие годы: успели друг друга и выбесить, и заебать, и пережить все это. Вот, очередная назревает ссора.       — Хули ты меня игнорируешь?       Дима даже не поворачивает головы, а лишь делает глоток — демонстративно.       — Ларин, я понимаю, что тебе охота поиграться в дохуя недоступную шкуру, но ты б хоть постыдился так лицемерить. Размер клоаки-то сравнится с дыркой любой шлюхи, небось.       Ладони дрожат, когда пальцы стискивают кружку.       — Поэтому кончай со своими выебонами и стань хоть чуть-чуть нормальным человеком. Себе хотя бы не лги, Уткин.       — Блять, нашелся морализатор, — не выдержал Дима, наконец поворачиваясь к партнеру. — Со своими проблемами не хочешь для начала разобраться, прежде чем в мою жизнь лезть?       — Да какая «твоя жизнь»? — передразнивает Юра, уже закипая от гнева. — Обсирать дегенератов в ютубе на потеху подросткам не «жизнь». Так, к сведению.       — У меня вообще-то девушка есть. Так, к сведению. Тебе тоже не помешает, может не будешь таким пидорасом.       — Я вижу, нахуй. То-то ты ванильной пиздой заделался — кофе, сигареты, еще и бабские вещи носишь, — намекает на висящую мешком на тощей фигуре белую толстовку. — Таскаешь у своей шкуры? Как скоро юбку наденешь, Дмитрия? Блять, это так приторно, что меня тошнит — и кто из вас двоих еще девушка, епта. Может еще запилишь совместную фотосессию в инстаграмчике и выложишь в один момент? Ох, подождите, — Хованский нарочито сделал удивленный вид. — Так уже!       Ларин чуть зарделся, но не подал виду; бессознательно теребит длинными пальцами воротник капюшона, тут же пытается отыграться.       — У меня баба хотя бы есть. И заметь, это не я сейчас бешусь от того, что мне не дают, — подчеркнуто произнес критик, устремляя вызывающий взгляд на Юру.       — Ага, ты уже трахал ее? Или наоборот — ты же любишь такое, мы оба знаем. Она не интересовалась, почему у ее парня такое разъебанное очко? Ах, или вы, девочки, вместе обсуждаете члены, делитесь впечатлениями течки от очередного хуя. Соревнуетесь в мастерстве скачек, м? Я б на ее месте обиделся: вроде мужик, а опыта в разы больше.       — Хованский, ты переходишь границы, — Дима рассерженно встает, приближаясь вплотную.       — Нет, Димочка, это ты потерял ориентацию. Мальчик забыл, кто батя.       — Я тебе не «мальчик», уебок.       — Проститутка забыла, кто ее хозяин — и где ее положенное место, — исправился Юра, нагло смотря сверху-вниз на противника.       Дима не поскупился на удар под дых, вложив в него всю накопившуюся злобу и отчаянную усталость. Давно хотелось вылить на кого-то все это дерьмо — а тут Юра так удачно сам нарывается.       — Бля, да ты и дерешься как телка, — поддел тот, уворачиваясь от сыплющихся ударов.       — Сука, как же я тебя ненавижу, — выдыхает Дима и с новой силой кидается на противника, прижимая того к столу. Хованский вцепляется за грудки толстовки, пытается оттолкнуть напирающее тело. Оттягивая ткань, обнажает шею — и резко замирает.       — Стоп, это засос?! — Ларин замешкался и от неожиданности тоже остановился. Воспользовавшись заминкой врага, Юра изворачивается и теперь уже он прижимает Диму к столу, грозно нависнув над ним. — И не от шкуры, я угадал?       Дима растерянно бегает глазами и судорожно извивается в хватке, стараясь не встречаться взглядом с Хованским; щеки алеют от накатившего стыда: на днях он снова ходил к Соболеву.       — Какая же ты шлюха, Уткин, — плюет Юра и со злобой стискивает изворачивающееся тело. — И кто же это? На кого ты меня променял, Дима?       Ларин упрямо стискивает зубы и отводит взгляд.       — Какой-нибудь малолетний фанат? А может Соколовский? Он-то рад тебе отлизать, — продолжал злобно ерничать Юра. — Или Юлик, по «дружбе старой», нет?       — Блять, заткнись!       — Так я угадал?       — Нет. Отпусти! — Дима судорожно дергается в хватке, отпираясь вытянутыми руками.       — Отпустить? Как я могу отпустить такую блядь? «Всем дала: направо, налево, а думала что королева» — узнаешь себя, м?       — Это был Соболев. Ты доволен? Теперь пусти.       Юра резко разворачивает Ларина к себе спиной, не прекращая цедить пламенную речь.       — Пиздец, ну ты и лицемерная дрянь. Ответь только: тебе доставляет, когда тебя трахают ненавистники — или ты просто притворяешься, а на самом деле только об этом и мечтаешь при очередном бифе? Если ты ебался с каждым врагом, то это объясняет их количество, блять.       Ларин обреченно выдыхает, распластавшись по столу — Юра навалился сзади, не давая и пошевелиться. Нет сил на сопротивление, нет сил на протест — Дима смиряется, жмурясь от гадкой досады и проедающей ненависти.       — Ведет себя, как дорогая проститутка, а на деле и пятидесяти рублей не стоит, нахуй, — продолжал Хованский, резко сдергивая шорты пассии. — Желчная. Лицемерная. Претенциозная. Сука!       Дима предпринимает попытку спастись рывком, но лишь получает ощутимый шлепок по ягодицам. Краска бросается в лицо от накатившего стыда и унижения. Мрачное, терпкое досадное удовлетворение — мазохизм, наверное.       — Все дерьмо из тебя выбивать нужно, мудак, — шипит Юра, сильно стискивая узкие бедра — синяки наверняка останутся. Пелена ненависти застилает взор, меркнут абсолютно все мысли — лишь жидкий огонь горячей злобы.       Ларин прогибается в спине и гортанно стонет, когда Юра, сомкнув пальцы на бедрах, резким толчком проникает, натягивая на себя тело. Блять, он кажется даже смазку не использовал, ебаный садист. Хованский теряет самообладание от потока наслаждения и злобной похоти — и срывается на рваный темп.       Дима всхлипывает и до побелевших костяшек впивается в стол, безвольно подаваясь на каждый толчок. Смаргивает злые, горькие слезы, обнажает сжатые зубы и болезненно хрипит — стреляющая боль, вязкое унижение, пульсирующая грязная досада. Дрожащие ноги широко расставлены — стыдливо раскорячившись раком, приходится почти полностью лечь на поверхность стола; Юра остервенело вколачивается в несчастное тело, крепко стискивая шею долбит подставленную задницу.       Хованский, вообще-то, никогда не был ни садистом, ни насильником — и никогда не наслаждался обладанием другим человеком.       Ларин, вообще-то, никогда не наблюдал в себе тенденции к саморазрушению — и наслаждению от насильных, до чертиков унизительных потрахушек.       Никто из них не понимал, как, блять, дошло до такого. Как случайные, странноватые встречи вылились в нечто действительно пугающее. Цикличное. Каждый раз одно и то же — уже ставшее повседневностью насилие. От неизбежности накатывает тоска и отчаяние: Ларину хочется удушиться, а Юре — больше никогда его не видеть.       Но каждый раз они вновь и вновь встречаются, и все кончается тем же.        Дима жмурится, хрипит приоткрытым ртом — а Юра продолжает ритмично вбиваться в худощавое тело. Хватает Уткина за шею, надавливая ладонью на острый кадык, сжимает — и Ларин слабо кричит от недостатка воздуха.       Его трясет от накатывающей ненависти и вспышек боли. Хованский с размаха звонко шлепает по мягкой ягодице, и Дима выгибается дугой, полностью ложится на стол — даже ноги до пола не достают. Безвольно елозит торсом по столу от яростных толчков, а Юра все продолжает долбить, насаживая тело на член.       Ларин перебирает ногами, болтающимися в воздухе, и сжимает зубы от резкой вспышки боли — теперь опора долбящий пенис и поверхность стола.       — Да ты возбудился, Уткин! — Юра насмешливо ухмыляется, замечая участившееся дыхание партнера. Намеренно расставил руки по бокам от тощего тела и навалился на спину, вколачиваясь до яиц под слабые всхлипы пассии. Дима попытался потянуть руку к своему паху, но лишь распластался сильнее по столу.       Внутренности жгло от яркого унижения. Раскоряченный, с голой задницей, подставляется под влажные толчки насильника — и в глубине души наслаждается. Острой болью, которую так приятно терпеть, дискомфортом и терпким позором. Хованский трахает его, как бездушную игрушку, как собственную вещь — грубо, резко, по-хозяйски смело. Пользуется без какого-то сомнения на правомерность.       В пылу экстаза Юра почти не испытывает раскаяния за жестокость и бесчеловечность — и двигается еще резче, еще быстрее. Наконец, финальные толчки; сомкнув пальцы на бледных бедрах пассии, Хованский изливается внутрь разъебанного ануса, оставляя Ларина — раздавленного, в слезах и возбужденного.       — Люблю тебя, — хмыкает Юра на прощание, а за спиной слышит лишь глухой удар по столу и сдавленные всхлипы.       И если б он солгал, было не так паршиво.       — У меня есть кое-что для тебя, сладенький, — приторно-нежный окрас слов не сулил ничего хорошего: Дима уже усек, что все самые ебанутые извращения начинаются с легких ласк. Что этот недоманьяк задумал на этот раз? — Я знаю, как тебе поднять настроение.       — Я не пью, — отрезал Ларин, когда Коля вытащил из стеклянного шкафчика две бутылки вина. — И ты это знаешь.       — Сегодня — пьешь.       Приказной тон, не терпящий возражений, уже было начал раздражать и заставлял уйти, но внезапно Дима осознает, что идти-то и некуда. Обида, горечь и тоска сразу всколыхнулись в груди при мысли о доме… и не только о нем. Пожалуй, и правда стоит расслабиться.       Красное полусладкое было весьма отвратным на вкус, но Ларин счел нужным не раскритиковать, блять, и это: не то настроение и не те условия, в конце концов, хотя подъебка про педика с педовко-женственными вкусами так и крутилась на языке. Коля, как ни странно, отпивал из бокала медленно, маленькими глотками, не сводя глаз с собеседника, сидящего напротив за столом. Это походило на какое-то подростковое свидание, ей-богу; только свечек не хватает — даже цветы есть.       Впрочем, свидания должны быть романтичными, а Дима прекрасно понимал, к чему идет вся встреча — как и остальные, в общем-то. Мысль, что он приходит к Соболеву просто потрахаться, вновь заставляет ощущать себя грязной шлюхой — небезосновательно, конечно, но все ж гадко.       И ощущение усиливается, когда Ларин ощущает касание теплых пальцев на своей ладони — тут же отдергивая: Соболев может сколь угодно играться в милые отношения и устраивать фарс, но Дима не собирается ввязываться в эту чушь.       — Перенесем наш вечер… в более удобное место? — тихо предложил Коля не без ехидного намека в голосе. Дима в ответ скривил губы, но на язвить не осталось яду.       Уже вставая, Ларин замечает, что Коля прихватывает вино.       — Зачем тебе бутылка в спальне, еблан? — подозрительно интересуется Дима: каких-то экспериментов с участием стеклянного горлышка ой как не хотелось.       — А как же расслабляться без алкоголя? — смеется Коля, но в голосе отчетливо слышен фальш.       Они, вообще-то, уже ебались в спальне, но в очередной раз заходя в комнату Дима невольно вздрагивает от сжимающей тревоги — ассоциации… непростые.       И тому есть причины: на покрывале лежит толстая веревка не то для бандажа, не то для сибару — Дима не разбирался в этой хуйне, но дрожь по телу прошлась.       — Соболев, блять, я понимаю, что тебе осознать сложно, но у нормальных людей «расслабиться» не означает быть связанным по рукам и ногам!       — Ты просто не знаешь, о чем говоришь, — заманчиво тянет Коля, возникая где-то у плеча. — Так ты расслабишься полностью от ответственности и тревог, доверившись мне, понимаешь? — и поспешно добавляет, хмыкая: — к тому же, я не буду связывать ноги.       Перспектива абсолютно подчиненного положения без возможности проявить хоть сколько-то инициативы и пугала, и, блядь, возбуждала. Дима клятвенно обещает себе, что кинет номер извращенца в ЧС, но пока… пока можно и отдохнуть, верно?       К тому же, Коля отрезает путь к отступлению, жадно целуя; настойчиво берет за руку и тянет к кровати — Дима лишь покорно падает на мягкий матрас.       — Тебе будет приятно, честно… очень понравится, я обещаю.       — Вот уж сюр, — фыркает Ларин. — Твое слово весит меньше, чем твой мозг, — уже заканчивая фразу, Дима только-только осознал, что злить партнера не лучшая идея, но, что ж, огрызаться вошло в привычку. К счастью, сам Соболев игнорирует и начинает расстегивать собственную рубашку.       Первый пут пришелся поперек груди, обхватывая плечи; второй — наискосок, от ключицы до бедра — почти задевал сосок — цепляясь с первым. Грубая веревка уже натирала нежную кожу, но, глядя на то, как Коля ловко завязывает узлы, возникали совершенно иные вопросы.       — Где ты этому научился?       — Николай Соболев талантлив во всем, забыл? — хмыкнул Коля и обвязал запястья партнера, формируя веревочные наручники.       — Блять, нам нужно стоп-слово, — Дима постарался скрыть панику в голосе.       — Что насчет «ревербератор»?       — Пошел нахуй!       — Твой вариант тоже ничего. Пожалуй, сгодится.       Когда торс был плотно обвязан (веревки формировали что-то вроде фигур ромбов из участков обнаженного тела), Коля довольно цокнул языком и встал за чем-то.       Дима откинулся на спину, привыкая к необычному состоянию: путы стискивали тело, врезаясь в чувствительную кожу, и, казалось, давили на органы; не пошевелить и пальцем — плотно связанные руки (предплечья — немного, но тоже обвиты веревкой) были вытянуты вперед. Остается надеяться, что в неудобной позе конечности не затекут.       — На это мы не договаривались!       Коля не упустил возможности воспользоваться беспомощностью врага и посему притащил повязку — черную, на глаза.       — Так ощущения острее будут, не волнуйся. Я уверен, что слух у тебя безупречный, не пропадешь.       Темная плотная ткань легла на глаза, закрывая весь обзор, и Дима пожалел, что вообще согласился на все это — становилось страшно уже не в шутку.       — Ну как тебе? — жаркий шепот щекочет щеку, и Ларин невольно дергается от неожиданности: действительно, все ощущения обострились раза в два — что звук, что запах, что касание.       — Отлично, — цедит сквозь зубы, пытаясь не выдать страха. Опаляющее дыхание вновь пропадает, но слух улавливает лязг бутылки — Дима интуитивно сдвинул ноги вместе: мало ли — и прижал широкие руки к груди.       Легкий поцелуй обжигает губы; Ларин чуть вздрагивает от тяготящей чужой ладони на животе. Тепло руки меняется на прохладную липкую жидкость, чей сладковатый запах тут же ударяет в ноздри — Дима сдавленно шипит и втягивает живот. Какой долбоеб догадается лить вино?! Опрометчивость соглашения на БДСМ с Колей кажется все яснее по мере того, как струйки алкоголя растекаются, попадая под врезающиеся веревки, на бока и в пупок: щекочут кожу.       Снова мокрый поцелуй куда-то в ключицы. Коля любуется несколько секунд на поблескивающий от света живот, а затем губы припадают к животу — Дима выгибается от обостренного восприятия щекотки: Коля, смачно причмокивая, слизывает алкоголь с тонкой кожи, кончиком горячего языка выводя сложные узоры.       — Мудак… — выдыхает Дима, запрокидывая голову, и невольно уворачивается от щекочущих прикосновений — но тому мешают веревки; тело покрылось мурашками от сладостной пытки, вздыбились волоски на руках — и член тоже. Соболев это замечает, и, широко ухмыляясь, отстраняется от торса. Ларин ерзает, когда ладонь сжимает пенис.       Колю не устраивает сдержанная реакция партнера, но он знает, как это исправить и выбить эмоции. И хорошо, что у Димы закрыты глаза, потому как если б увидел обилие игрушек и смазки, не дался бы и связанным.       — Расслабься, — пожалуй, это самая тупая фраза, которую можно произнести сейчас: в ответ Ларину хочется лишь отпиздить непутевого партнера. Как, блять, он должен расслабиться, лежа связанным?!       Тем не менее усилием воли Дима перебарывает напряжение и разводит ноги чуть шире. Даже спустя столько потрахушек вязкое чувство стыда, вины и униженности отнюдь не исчезает, а с каждым разом усиливается — интересно, в такой деликатной ситуации вообще стоит стараться выглядеть хоть как-то достойно, а не как легкодоступная проститутка? (а ведь хочется).       На искусанных губах остается горьковатый привкус вина, а липкую от него же кожу (и мокрую) начинает стягивать, но, должно быть, это лишь малые трудности: обостренный слух улавливает хлюпающий звук смазки с характерным синтетическим запахом — но Коля по-прежнему сидит где-то рядом. Нехорошие сомнения лишь усиливаются, когда поджавшегося ануса касается нечто твердое, влажно-холодное (явно от смазки) и… непохожее, блять, на член.       — Что ты задумал? — как слепой (хотя, пожалуй, так и есть), Дима отчаянно завертел головой из стороны в сторону в попытке понять, где находится партнер. — Соболев, сука, только попр… Блять, а-ах! — зауженный кончик быстро проник в податливое кольцо сфинктера. Ларин прогнулся в спине — выгнулся всем телом — когда пробку вогнали до конца. Да, действительно хорошо, что он не видит сейчас дьявольскую улыбку Коли, наблюдающего за своеобразным опытом.       — Тебе идет, — дыхание пассии стало чаще. Дима несколько раз сжался вокруг твердого предмета, привыкая к острым ощущениям, и только сейчас понял, что ягодицы щекочет что-то мягкое.       — Хвост? Ты серьезно?       — Поэтому и идет. Но тебе понравится еще больше, — загадочная интонация вселяла скорее ужас, чем предвкушение.       И с Колей так — всегда. Стыдно, извращенно. Он доводит до срыва не грубостью, не насилием, не подчинением. Он действует изящнее — во всем видится лоск и великолепие. Коля медленно, медленно разрушает, пользуясь нежностью и лаской.       Внезапно Ларин застонал и выгнулся дугой. Это, блядь, вибратор. По всему телу прошлась горячая дрожь, щекочущая анус и только усиливающая возбуждение.       — Нравится, милый? — до жути нежный голос. Дима отчаянно попытался вырвать руки, и веревки ощутились еще отчетливее.       — Ко…ля… — Ларин запрокинул голову, из-за чего острый кадык стал выпирать еще больше, и поерзал тазом.       — Что ты хочешь?       — Пожалуйста, — Дима проглотил гордость и унижение, но вибрация, вспышками прожигавшая все тело, сводит с ума.       — Да?       Сука! Он издевается специально. Рывками хватая воздух, Ларин сжался на предмете еще раз и напрягся, пытаясь вытолкнуть — безуспешно. Протяжно застонал — возбуждение достигло пика, просто плавило сознание. В беспамятстве Дима завился, развел как можно шире ноги и начал ерзать тазом, лишь бы унять возбуждение. Член так напрягся, что хватает прикосновения, чтобы кончить. Сжавшись еще раз на вибраторе, Дима простонал сквозь сжатые зубы и, дрожа, излился себе на живот.       Разрядка недолгая. От фрикций возбуждение иголками снова начинает рассыпаться по всем внутренностям, усиливая жаркий стыд и унижение. Словно сперматоксикозник, спустя пару минут после предыдущего оргазма — снова стояк.       — Ух ты мой хороший, — воркует Коля. — Расслабься.       Резко, с чпоком, Соболев вытащил вибрирующую пробку и потянул невидящего Диму за собой. Тот настолько не может соображать, что почти не чувствует страха — идеей-фикс бьется лишь одна мысль.       Дима податливо приоткрыл губы, позволяя Соболеву кусать нижнюю и проталкивать язык в рот. Шумно сопя, Ларин даже робко ответил на тягучий поцелуй — но Коля резко встает и отстраняется. Что он еще задумал?       — Иди сюда.       Словно натянутый невидимой веревкой — или заколдованный — Дима покорно встает и осторожно двигается на голос. Кромешная темнота уже начинает давить на сознание, но возбуждение чувствуется ярче.       Ягодиц касаются испачканые в смазке крепкие руки: влажные пальцы Коли блестят на неярком свету. Он сидит на стуле и притягивает Ларина, стоящего к нему спиной, к себе, заставляя сесть к себе на колени.       — А дальше ты сам.       Ларин шипит сквозь стиснутые зубы, резко выдыхает и ерзает на стояке Соболева. Виляет бедрами, пачкая ягодицы в лубриканте, а затем с негромким криком насаживается на головку, медленно опускаясь. Коля обнимает тощее тело крепче, прижимая холодной спиной к своему обнаженному торсу, и жарко дышит в шею.       Дима шумно выдохнул и начал плавно двигаться, «подскакивая» на пенисе под горячий шепот Коли — какие-то приятные глупости. Анус сжимался на крепком члене, и буквально спустя пару толчков, словно наконец дорвавшаяся до ласки шлюха, Ларин кончает, пачкая спермой кулак Соболева.       Тот освобождает своего партнера от повязки. Дима жмурится, моргает несколько раз — когда пелена возбуждения спала, его пронзил настоящий ужас. Хотел было встать, но, повернув голову, увидел включенный компьютер с какой-то трансляцией. Коля сзади ухмыльнулся.       Он, блядь, снимает все это.       — Видишь, какие мы молодцы? И стримим, и трахаемся, — Соболев взял инициативу в свои руки, стиснув в пальцах бедра начал насаживать напряженное тело на член. Дима запрокинул голову от острого стыда — и вместе с тем удовольствия. В неге, безвольно сидя на коленях и облокачиваясь спиной о Колю, он позволил дотрахать себя.       Произошедшее в голове не укладывалось. Еще более уставший, чем до этого, Ларин в забытьи брел домой, несколько морщась от боли в тазу.       Задымив легкой сигаретой, он как-то по-философски флегматично размышлял над выпавшей судьбой.       От насильника — к насильнику, от извращенца — к извращенцу. Только сейчас снизошло озарение — Дима понял, что это не изменить. Он пал в круговорот пиздеца окончательно, ступил на последний круг ебучего ада.       И шел по направлению к Хованскому, прекрасно зная, чем все закончится.       Шел — добровольно, с размаху готовясь окунуться в унижение, боль и страдание с головой.