Я здесь

Тянь никогда не кричит во сне, не мечется, он ночами вообще редко шевелится, спокойный и недвижный настолько, что поначалу это пугало. Его бесы – тихие. Его тишина – ждущая. Шань не знает, когда именно он научился просыпаться одновременно с Тянем, с каких пор сны стали возвращать в реальность одновременно с тем, как кошмары Тяня выплевывают его, мятого, потерянного, испуганного, отчаянно цепляющегося. Обозленного. После таких ночей по утрам Шань обычно находит на своих запястьях следы, а он отнюдь не кисейная барышня с нежной кожей, и синяки кое-что о хватке Тяня говорят. Поначалу Шань шипел и огрызался, продолжал беситься в попытках понять. Потом – понял. Иногда думает, что лучше бы не понимал. Просыпаясь в очередной раз посреди ночи, он нутром, костями, выкручивающимися жилами чувствует – на плечи наваливается та самая, предостерегающая тишина. Отведя руку за спину, Шань ждет. Он знает. Он уже научен. Не проходит и нескольких секунд, как ладонь нащупывают чужие, такие мертвенно холодные, знакомо подрагивающие пальцы. Вцепляются клещами, опутывают цепями, и клеймят, клеймят, клеймят. Шань уже давно не вздрагивает, только зубы стискивает, не разрешая себе выдохнуть не от боли – от облегчения. Раньше он боялся, что в одну из таких ночей Тянь его к чертям прикончит – сейчас же бояться за себя разучился, но страх все так же гудит под кожей. О чем теперь молчит этот страх, Шань предпочитает не думать. Тени отплясывают на стенах свое безумие; по улице разносится визг шин чьего-то автомобиля, сопровождаемый отборным, сочным матом и громким хохотом – тишина в комнате сильнее, она остается сдавливать цельным, удушающим коконом. То, что сразу после кошмаров лучше оставаться в стороне, Шаню пришлось выучить сразу – чрезмерная прыть чревата появлением синяков на шее вместо запястья; чревата хрипами из горла вместо нормального человеческого голоса; чревата виновато-покаянным, полным отвращения к себе взглядом знакомых серых глаз. До сих пор Шань не уверен, что больнее – хватка родных пальцев на шее или этот взгляд. Все, что ему остается – ждать. Когда хватка становится слабее, а лихорадочная дрожь чуть утихает – Шань поворачивается на другой бок и утыкается носом в знакомое плечо. «Я здесь». Шепот тихий, на грани слышимости, но этого достаточно. Всегда было достаточно. Этот шепот разбивает то, что не способен разбить самый громкий крик. Два слова – как позывной, как разделенное на двоих то ли безумие, то ли одиночество, как последняя, хлипкая преграда перед пропастью, до которой один хрупкий вздох. Когда Шаня из сна вырывают собственные ужасы – отчаянно воющего и мечущегося так, что даже Тяню едва достает сил удержать, – на ухо ему шепчут все те же два слова. Может, бесы Шаня другие, отчаянно громкие, нетерпеливые, но методы лечения у них одни на двоих. Помогает. Всегда помогает. Тянь шумно выдыхает… …тишина тает, проливается ушатом холодной воды… ...Шань обдает горячим дыханием острую ключицу. Они все еще живы этой ночью. И Шань понимает, что уже давно жив не ради самого себя.