Зимние ночи.

I       Он с трудом открывает глаза и непонимающе смотрит вперед, на неровный ряд темных досок. Осенний ветер ознобом пробирается под мокрое от лихорадочного пота одеяло, вызывает рой игольчатых мурашек по всему телу. Тошно. Затуманенный кошмар прошлой ночи проходится острым лезвием по воспалённому сознанию. А ведь за окном уже слышны весёлые песни в честь Ветрнэтра.       Зимние ночи. Одинокие, тягучие и черные, как нефть. С осколками битого стекла над землей, с неизменным чувством внутреннего голода, с горящими глазами из каждого темного угла улицы. Они приходят постепенно, напоминая Оборотню туман.       Стелящаяся графитная дымка, которая въедается в сердца людей через легкие, через радужку. Пахнет горькой злобой. Ему знаком этот мрак, он умеет в нем прятаться. Бок о бок со второй стороной небесного светила. Оборотень смотрит на серые тучи за окном, сам становясь внутри таким же погасшим. Хочется кричать, что украли солнце.       Он не двигается, пока дождевая капля не простреливает ему лоб сырым воспоминанием. Рецепторы тела реагирует мгновенно, в мозг ударяет запах сероводорода, тины с привкусом мертвой рыбы. Мужчина отворачивает голову, вжимается в кровать. На его лице выступает змееподобный клубок пульсирующих вен, а нервно подрагивающие веки дрожат от напряжения. Темнота плывет разводами красного и зеленого, сквозь неё он натыкается на льдистые голубые глаза.       И родной, с насмешливым прищуром взгляд запускает проклятую кинопленку. Сестра по несчастью оказалось очень внимательна к своему старшему брату. Даже на расстоянии, в большом городе она имела весомые подозрения по поводу его странного поведения. Когда он решил переехать в самый отдаленный поселок, Кэт с удивительной регулярностью стала навещать брата. Женщина хмуро смотрела на пустые банки из-под лекарств, долго изучала почти пустой холодильник. Её приезды всегда были молчаливы, будто она сама несла траур. Затхлая тишина висела в воздухе, танцуя на пару с табачным дымом. Тогда Катарина вглядывалась в его глаза. Такие же светло — голубые, как и её. Считывала паутину красных капилляров, резные трещины, дыры вместо зрачков. Потом, стиснув зубы, выдыхала, и со спокойной душой уезжала. Ведь она сделала всё возможное. Тот день послужил точкой отсчета. Конца или нового начала — он не смог определить до сих пор. Высокий деревянный дом въелся в него своим пеплом и гарью. В горле мгновенно начинает першить. Он четко помнит, в какой дозе добавил снотворного в чай для отца и матери. Помнит щелчок дверного замка в комнате брата. И то, как его лихорадило от разъедающего внутри гнева, как пространство вокруг дрожало болезненными волнами страха. Оборотню было необходимо сидеть на кухне некоторое время. Изучать стремительный путь ярких язычков пламени вдоль пола, выжидать первые крики. Его попытка найти облегчение в самоуничтожении оказалась верной. Ярость забивала внутрь совесть. Ему больно думать. Больно от того, что все мысли проходят призму безумия и сворачиваются в нем вывернутым клубком. Адекватное восприятие исчезает. Выходя из дома, он слышит за собой треск балок. Проваливается пол второго этажа. Сажа липнет на него как на прокаженного. Покрывает лицо, оставляя только неподвижные стеклянные глаза. Мужчина оправляет пятерней волосы, слышит позади себя истошный вопль, медленно оборачивается. Смотрит на Кэт. На её красные волосы, на пальцы, которые судорожно сжимают ремень сумки, на дорожки от слез. Странная, хищная, самодовольная ухмылка расцветает на его губах. Он приближается к ней в два шага. — Какого черта ты не в доме?! — слова медленно просачиваются сквозь сцепленные зубы. И женщина не отличает их от звериного рыка, рвется в сторону. Оглушенная ударом падает навзничь. Оборотень присаживается на обочину дороги и долго смотрит в неподвижное лицо Катарины. В этот раз он победил в гляделки. Игра счастливого детства. То, что происходит позже — апогей безумия. Гладь озера, широко открытые глаза. Внутри извращенный восторг. Ему, оказывается, идет лихорадка. А потом бесконечно красивые бурые ленты в воде. Он по привычке отстреливает пару уток, не имея цели забрать их с собой. Просто скрывает совершенное. Красное на красном. Изувер. В комнате становится невозможно дышать. Презрение к самому себе сжимают горло мужчины огненными тисками. Он мечется по постели, пока не сползает на прохладный пол. Его разрывает барабанная дробь криков в голове. Догадывается, что стал собой именно тогда. С первой кровью и смертью. С утробным рычанием внутри. Припадает раскаленной щекой к полу. Долгие минуты скребет доски содранными ногтями, а потом грузно выдыхает. Внутри всё обессиленно воет. Снова упавшая капля выбивает его из приступа. Мужчина с трудом поднимает покрасневшие веки наверх. Оценивает, насколько критично прогнили доски. Необходимо починить крышу. Встаёт, пошатываясь от головокружения, двигается на кухню. Там мешком валится за стол и с усталостью смотрит на сверток писем, подписанных аккуратных женским почерком. Он читал их несколько дней тому назад за бутылкой чего-то крепкого. Мария требует денег. Потом, кроме основного, она восклицает о его отсутствии в жизни детей. В четвертом или пятом письме жалуется на годы, которые она потратила на тяжбу с обреченным человеком. Слева громоздятся несколько записок от Бернда, главного по порядку в лесопилке, где Оборотень временно работает. Короткие, ядреные ругательства за пропуски смены, выписки за отставания. Мужчина нервно смеется, закуривая. Вдумчиво прожигает круги на бумаге, убирая особо неприятные слова, а затем рукой смахивает всё со стола. Вихрь листьев с мгновение кружит по небольшой комнате, после оседает мертвым слоем букв, подобно осенним листьям за окном. И снова становится тошно. Мерзкие требования. Обязательства, которым он должен. Деньги, роль отца, вид активного работника, мирного приезжего, который строит дом. Он тянется к железной банке, чтобы стряхнуть пепел. Слегка щёлкает пальцами, когда видит кружево из мандариновой кожуры. Мандарины приносила Ека. Кажется, неделю назад. Он не может вспомнить точное время её прихода, но уже вертит в руках одну засохшую дольку. Запах слабый, почти неуловимый, но ему достаточно, чтобы вспомнить, как тонкие пальцы очищали круглый фрукт. Девочка что-то активно щебетала, иногда закидывая в рот по дольке. Кулак сталкивается с дубовой поверхностью. Оборотень тяжело сглатывает и сжимает пальцами виски. Морщины на его лице стягиваются меж бровей. Не думать, не вспоминать больше. Остановить себя до того момента, как начнешь смертельно скучать. Когда готов будешь обнаружить себя под окнами её дома. Мужчина решает всё же отправиться на площадь. Увидеть местное выступление, съесть или выпить что-то из лавки Рейна, а ещё … Испытать судьбу, чтобы хотя бы на мгновение заметить в толпе кудрявую голову. Необходимо приводить себя в человеческий вид. Умываясь, он долго изучает свои пальцы. Сбившаяся бурая грязь под ногтями. Кровавые разводы на обратной стороне ладони. Оборотень напряженно думает, пытаясь пробить железную стену своей памяти. Луна выходила несколько дней назад, а после он слышал, что очередное количество оленей найдено мертвыми в лесу. Жители деревни беспокоятся о своей безопасности, еженедельная газета выдаёт эту новость под большими заголовками. Ещё раньше страдал скот. Бараны или овцы, жёстко разорванные стаей волков. Люди гневаются на Охотника в такие моменты, что он не контролирует дикую живность границы леса. Это вызывает терпкую ухмылку на его губах. Ещё свежий шрам от ожога на его ладони зияет меткой предателя. Мужчина вглядывается в зеркало, а за спиной мелькает образ младшего брата. Шрам горит, закипает на руке, будто это сейчас, а не несколько месяцев назад, он закидывает металлическими вещами дверь в комнату Феликса. Тот судорожно барабанит, кричит, ломится всем телом. Позже затравленно затихает, надышавшись дыма. Ледяная вода отгоняет очередные картинки прошлого. Надевая меховую куртку, зарывается пятерней в карман. Между пальцами крутит семь пожелтевших хвоинок. Непроизвольно вспоминает мешок с шишками в руках Еки, сломанную ветку, зеленые глаза. Онемевшим языком облизывает сухие губы, выталкивает себя из жилища. Улицы небольшой деревни сегодня наполнились оживленными прохожими. Нельзя было пройти и шагу, чтобы не поздороваться с кем-то из смутно знакомых соседей. Всё подтягивались к центральной площади, где должно было состояться выступление в честь праздника Зимних ночей. Он знаменовал начало прихода зимы, прибытие долгой темноты и перемен. Оборотень плавно продвигался между яркой толпой людей, упорно игнорируя ноющую боль в голове. Лавки с сувенирами облепили улицу с обеих сторон, а из таверн тянуло запахом жареного мяса. Где-то уже катились пустые бочки из-под вина, в руках детей громко звенели игрушки, которые местные мастера изготавливали специально по случаю праздника. В центре ярким маяком горел огромный костер. Вокруг него велись хороводы с традиционными песнопениями. Оборотень чувствовал, что за его спиной тянется нечто черное, плотное и скользкое. Оно проникало внутрь, разъедая границы реальности. Находясь в таком скоплении людей, мужчина наконец смог признать имя этого ощущения — одиночество. Обволакивающее со всех сторон, мутное и горькое. Она остановился около стены трактира, достав фляжку, вытер рукавом холодный пот с лица. — Охотник настрелял двенадцать туш свежего мяса к празднику. Вот это я называю делом! Заплачу ему вдвое больше сегодня, — заверил Гюнтер, хозяин заведения. На лице Оборотня гневно заходили желваки. Фляжка полетела в стену