Афинские окраины

Дракон, а это был Игорь Казимирович, зеленый, как трава, на которую упала тень, выполз из пещеры и вперился в меня взглядом. Красные искры в его глазах, как два светодиода в ночи, вспыхнули и потухли; на ходу расправляя крылья и немного проваливаясь в землю огромными лапами, Игорь Казимирович побежал на меня и дунул. Глаза заволокло пламенем, смутно привиделись Помпеи, но извержение вулкана мне не понравилось, я отвел взгляд, и в свежей утренней дымке предстали передо мною

АФИНСКИЕ ОКРАИНЫ

Сцена в одном действии. Место действия: дорога из Пирея в Афины. Время действия: однажды свежим весенним утром. На дороге со стороны Пирея появляется Пифагор. Пифагор: Ах, как отрадно родное небо видеть вновь. В Египте сухое, жалящее, злое солнце, а небо словно ковшик с васильками, колодец синецветный, опрокинутый корнями вверх, бездонный; небеса как будто валятся на вас оттуда. А здесь роса, и утренняя дымка, и облачко одно на горизонте. Пожалуй, отдохну. Спешить куда мне... Садится под оливой на обочине. Щебечет птичка. На дороге появляется торговка рыбой. Торговка рыбой: Ай, батюшки, беда-беда: протухнет! Уж с запашком ее никто не купит. А вон старик: разлегся, а хлопот ему и вовсе нет. Постой-ка! Да это ж Пифагор. Вот мне удача! В эзотерическом Египте, старче, ты побывал, и жреческая мудрость к тебе пристала, точно к пьяному репейник. Что нынче очень кстати: поскорее товар мой освежи – уж, видишь, тухнет. Пифагор: Туман отечества мне сладок был... эге! Теперь лишь я на родину вернулся. Ты, женщина, пустого не проси: у каждой вещи собственная мера. Благоразумней будь – глядишь, и рыба всегда свежее будет на продажу. Торговка рыбой: Да как же, видишь, тухнет все уже! Благоразумной, так и быть, побуду завтра. Появляется средиземноморский маг. Маг: Ох, жалко, только двое, ну хоть так. Спешу я, граждане, вам передать благую весть: мне было откровенье, что мир неистинен, что мы живем во сне. Погибнуть так – нет участи страшнее. Раскройте очи, следуйте за мной! И в знак того, что истинно реку, я рыбу эту тотчас превращаю... да хоть бы в водоросли! Торговка рыбой: Ну уж нет! Прочь, оборванец, и держись подальше! Пифагор: Во сне зовем мы рыбу – рыбой. Так? И не безумец тот, кто рыбу водоросолью не называет. Торговка рыбой: Темно ты говоришь, я что-то не пойму. Маг: Что ж, ты не веришь мне – не отводи очей! Маг превращает рыбу в водоросли. Хор: Нету фигуры страшней сединой убеленного старца! Гражданам честным умы там и тут он смущает напрасно. Внемли, мудрец: будет лучше, коль сядешь в пещере. Станет тебя молодежь навещать – молодежи полезно. Да не добавишь ты бед тем, кто к вымыслам вовсе не склонен! Пусть почитают богов и довольными будут судьбою. Торговка рыбой: Ах, разбойник! Ах, негодник! Конечно, рыба дрянь была, а все же продать и эту рыбу можно было, да хоть со скидкой. Вот же мне несчастье! Маг: Из чуждого, неведомого края я к вам сюда. И знайте же, что прежде всего и вся был наш Отец, сокрытый и неизвестный здесь. Он был истоком не мелочей, но самой нашей жизни. И все, что лицезреть вокруг мы можем, – все создано божественною мыслью, но только лишь отпавшей. Потому наш мир несовершенен. Все миры несовершенны; áрхонты в них правят коварные и злые. Но однажды разрушатся миры, во прах низвергшись. Случится это скоро. Вот вам случай: уверуйте! Ведь каждый, пусть не зная, несет в себе божественную искру, хоть в теле этом глух и слеп, и разум его затянут пеленой. Проснитесь! Пифагор: Ведешь ты речи странные. Огонь, что делает живых живыми, носим мы в себе, ты говоришь. Тут ясно. Происхожденьем сей огонь один, из многого не может исходить – и здесь я соглашусь. Но отчего тебе мир кажется изъяном наделенным? Торговка рыбой: Ты, странник, атеист. А так мы называем людей, не чтящих истинных богов, как должно чтить, не приносящих жертвы по случаю и вовремя. Безбожник! Маг: Я тоже слеп и немощен был, мертв был, но Зов пришел – и я восстал от смерти, восстал от сна, и пелена исчезла, и очи прояснилися, и в сердце я Зов запечатлел. Навеки сброшу я цепи мира, чаянья, заботы и ценности мирские, разгорится во мне моя божественная искра, и разомкну, сломаю все оковы, а áрхонтов, правителей ничтожных, что ставят помещенным здесь препоны и создают повсюду несвободу, я обману. И, уходя, отрину и брошу эти грязные одежды, и облеку себя в одежды света, и мантию накину я на плечи, и в целостности пред Отцом предстану. Торговка рыбой: Сменить тебе одежду не мешает. А впрочем, что я говорю – найдется коль несколько оболов у тебя, отдать их должен мне ты за товар пропавший. Пифагор: Да, слишком долго не было меня на родине. Похож ты на ребенка, которому его каприз милее, чем нравственные наставленья взрослых. В своем упрямстве ты не видишь, как природой все устроено прекрасно. Взгляни на муравья: как совершенны все линии его, как симметричны ножки, брюшко как плавноокругло. Глянь, небо и земля, живое все в союзе и согласии друг с другом, все дружно, справедливо, благочинно. А ты, шатаясь праздно по дорогам, – последний человек, где б ни был ты, раба ты ниже. Разве так дорогу к богу пролагает мудрый? По дороге в тележке, запряженной ослом, подъезжает профессор Толкин. Толкин: Привет вам, путники! Пифагор: Ах, это Толкин! Все его читали, верно? Созвучен труд его моим раздумьям об устроеньи мирозданья. Впечатленье его картина на меня произвела космогоническая в Айнулиндале. Толкин (смущаясь): Айнулиндале? Оно же не публиковалось. Впрочем, это вымысел, на деле ведь я христианин. Маг: Как, христиане? Есть такая секта, слыхал, слыхал. Но ложная она. А впрочем, весу у нее не много... Толкин: Друзья, сейчас везу я из деревни вино рубиновое. Нынче пир устрою, и вы приглашены! Пифагор: Приятны твои речи. Буду непременно. Торговка рыбой: Ты, верно, человек толковый и поймешь меня. Немедля ты нужен мне в свидетели, ведь мне на суд сейчас вести вот этого вот, он товар испортил мой, при мне вон сколько рыбы было, а теперь одна трава морская, никуда не годная – а все его стараньем! Высóко солнышко, а нам еще идти в Афины, может, на тележке ты Пифагора подвезешь, свидетелем моим он будет, так быстрее. Чем более свидетелей – тем проще суду и тем правдивей будет суд. Маг: Тебе меня бы поблагодарить за избавленье от забот докучных. Пифагор: Что ж, суд, конечно, праведное дело. Но если на досуге рассудить, то чем той рыбе пищей стать кому-то, ей все же лучше водорослью быть. Торговка рыбой: Как, Пифагор, ужели хочешь ты, чтоб суд склонился к речи чужестранца! Появляется моя сокурсница Лукерья. Лукерья: Ты хищница, тебя насквозь я вижу! На деле ясно всякому, что ты женить его решила на себе, а суд здесь лишь предлог. И мага жаль: оборванный, беспомощный такой. Ведь женская ему нужна забота! И сразу видно – творческая личность. А ты, так думаю я, никакой не Толкин. Ну ладно, бог-то с ним, что на осле. Но он не стал бы говорить такого! Да и ни с кем, признаться, не согласна я здесь, ведь ложь все это: вот моя соседка и дом ведет, и дети у нее накормлены и с любящим присмотром, и мужу свитер вяжет под рекламу, и воцерковлена, и пост блюдет: она-то уж ну всяко знает лучше и верит чище, и вообще святая! Хор: Для чего у кошки хвостик, я не знаю – я агностик. Просыпайся! Просыпайся! Просыпайся! Просыпайся! Появляется и заслоняет все изображение наручных часов без ремешка, малая их стрелка упирается в цифру четыре, большая – в цифру двенадцать. Часы неподвижно висят перед глазами. «Мне же в институт!» Я очнулся в ванной плещущим себе на лицо прохладной водой. Проинспектировал себя и нашел, что одет. В футболку и сбившиеся джинсы, что сейчас кстати. Вытершись, накинул куртку, вышел на лестничную клетку и закурил. Как это я так выключился. И где – неужели мордой в клавиатуру? И ведь что-то снилось... Кажется, даже не бандиты. Что-то было такое, смутно пасторальное... Холодно и сквозит, за окном уже совсем темно, хотя еще только четверть пятого. Часы приснились, надо же. И как вовремя: мне выходить через пятнадцать минут. Античка! Игорь Казимирович съест меня. Зато потом мифология... Ладно, развлечемся.