Сын героя.

Ашидо держит в руках небольшой поднос, на котором стоят пластиковые стаканчики с горячими ароматными напитками. Она ловко маневрирует между людьми, улыбаясь и извиняясь. Ей несколько раз делают замечание, чтобы она была более осторожной и не носилась так со стаканчиками по заполненному коридору. Хотя за последние пять дней посетителей поубавилось, ведь в первые дни тут было не протолкнуться, да и сама девушка тогда ещё находилась в госпитале. — Простите, — это всё, что может сказать Мина, виновато улыбаясь. Она толкает нужную дверь и впускает в помещение гомон и шум, но тут же закрывает её за собой ногой и даже приятно выдыхает, потому что суматоха остаётся позади. — Тебе не стоило, — мягко улыбается её одноклассник, сидя на стуле. — Тебе нужны силы, — Ашидо полна энергии, она проходит ближе и протягивает поднос омеге. — Он так и не просыпался? На что получает лишь отрицательное покачивание головой. — Вы ещё не разговаривали? — она понимает, что это не её дело, но не может не спросить. В любом случае она готова целиком и полностью поддержать омегу. — Нет, — Оджиро поджимает губы, беря в руки обжигающий пластик. Глаза у него красные и опухшие, лицо бледное и осунувшееся. Кацуки пришёл в себя только позавчера, но у него были очень сильные боли и врачи предпочли ввести его в состояние сна, чтобы он меньше мучился. Ашидо скользит взволнованным взглядом по альфе, что лежит на кровати. Вся правая сторона лица забинтована, но рана возле глаза, судя по бинту, опять кровит. Он накрыт одеялом, но Мина знает и про другие его ранения. Никто не думал, что он придёт в себя, ему вообще дали от силы сутки. — Главное, что он жив, — бета хочет, чтобы её голос звучал ободряюще, но у неё не получается, он всё равно дрожит. — Он крепкий, — слабо улыбается омега и отпивает кофе. — Я бы не смог жить дальше, если бы он не вернулся. Ашидо его прекрасно понимает, у неё те же чувства внутри. Страх потерять любимого человека доводит до безумия. У Бакуго тяжёлый характер, его ещё нужно уметь терпеть. Мина думает, что любить Кацуки вообще тяжкий труд. — Как Урарака? — Маширао предпочитает сменить тему разговора. — Думаю, что скоро врачи разрешат ей вставать с кровати. Будем учиться заново ходить, — Мина действительно пытается быть бодрой. И она полностью разделяет чувства омеги. — Эй, Оджиро, Бакуго здесь, и теперь всё будет хорошо. Омега кивает и смотрит на Кацуки, в груди целый клубок смешанных чувств. Потому что хорошо не будет, будет сложно, запутанно и больно. — Ты боишься? — Мина неловко посмотрела на одноклассника. — Боишься, что он не захочет тебя видеть? Оджиро молчит, его красные глаза нервно метаются по комнате, он сцепляет руки в замок и опускает голову, выдыхая тихое и хриплое: — Да. И Ашидо становится совсем неловко. Она понимает, какой Бакуго упёртый, и она видела, как плохо было Оджиро, когда Кацуки его бросил. Тогда действительно хотелось заехать ему по лицу. Но эта слабость омеги... Наверное, на его месте бета не находила бы себе места. Любить Бакуго тяжкий, непосильный труд. — Иди, Мина, — просит Маширао, не поднимая головы. — Ты ведь и к остальным собиралась зайти? Кофе остынет… — Хорошо, — кивает бета и послушно направляется к двери. Она покидает палату, в последний раз взглянув на Бакуго и Оджиро, но не сказав ни слова. До следующей палаты она шагает чуть быстрее и бодрее. В любом случае слишком оживлённо и шумно, сейчас часы посещения, а больница переполнена. Мина открывает нужную дверь бедром, нарушая семейную идиллию. — Мина? — светловолосая макушка поднимается вверх. — Ты пришла? — И тебе привет, маленькое солнце, — улыбается Ашидо, закрывая ногой дверь и проходя внутрь. — Никаких сдвигов не было? — Мама ещё спит, — Эри аккуратно выползает из-под руки Мидории и спрыгивает с больничной кровати, направляясь к бете. — А что ты сегодня принесла? — Твоё любимое какао, — Мина наклоняется с подносом, — и сладкое тоже твоё. — Мой, как всегда, жёлтенький? — хихикает девочка и берёт стаканчик поменьше, вместе с маленькой шоколадкой. — Ты сегодня поздно. — У меня у самой был осмотр у врача, пришлось задержаться, — поясняет Ашидо, направляясь ближе к кровати и смотря на бледное лицо Изуку, с посиневшими губами и расцарапанное, будто он падал с дерева. — Без изменений, — хриплым низким голосом, будто простуженным, говорит Тодороки, садясь на своей кровати и принимая с подноса напиток. Кофе ему разрешили пить буквально два дня назад. Да и чувствовал себя Шото чуть лучше. Мина смотрит на перебинтованную голову омеги. У Мидории было сотрясение и большая кровопотеря, а ещё перелом правой руки. В сознание за две недели он так и не пришёл, врачи всё ещё не решались диагностировать ему кому, поэтому Изуку и поселили вместе с его альфой. По идее, его альфой. От Изуку исходил неприятный гниющий запах, и это явно не запах Тодороки. Урарака рассказала про то, что знала, и Мина догадывалась, что пахнет так Изуку из-за новой метки. Как Шото вообще может находиться с ним рядом? От Мидории ведь так и воняет другим альфой. — Ты пойдёшь со мной? — Мина смотрит на Эри, которая уже села на свободный стульчик и занялась своими угощениями. Она была единственной, кто был полностью счастлив нынешней обстановке и ситуации. Она вновь была с мамой и папой и, как говорила сама – родителям скоро станет лучше. И Мина не собиралась переубеждать Эри или вселять в неё сомнения, но ситуация была далеко не такая радужная. — Неа, скоро врач должен прийти, — отказалась малышка. — Если только попозже, хорошо? — Хорошо, — улыбнулась Мина. — Скажу Очако, что ты обещала заглянуть к ней попозже. Эри свободно могла гулять по палатам в присутствии кого-нибудь из взрослых. Точнее, Тодороки не отпускал Эри одну даже в туалет, только с медсестрой или в сопровождении кого-нибудь, кому Шото сам доверял. Да и вдруг она заблудится? В больнице шумно и людно, родственники навещают пострадавших. Да и Эри, если честно, не всегда хотела покидать родителей. От Мидории она вообще не отлипала, спала у него под боком, благо его кровать была шире и позволяла девочке свободно разместиться рядом. Наскучавшись, Эри никак не могла нарадоваться тому, что теперь Изуку рядом. Огорчало только то, что он пока ни разу не проснулся, но девочка готова была ждать долго. Мина минует поворот, стараясь не грузиться плохими мыслями и быть сосредоточенной на хорошем. Она чуть ли не проходит нужную дверь. Нерешительно она переминается с ноги на ногу, чувствуя лёгкую нервозность. Эту палату она не любила, но обойти стороной не могла. Нерешительно приоткрыв дверь, Ашидо осторожно заглядывает внутрь. — Можешь заходить, — звучит тихий размеренный голос. — Она спит? — Мина на цыпочках проходит внутрь. Шторки плотно задёрнуты, в комнате царит лёгкий сумрак. На кровати лежит омега без сознания, а на стуле возле неё расположился тот, к кому Ашидо и зашла. — Спит, — спокойно отвечает альфа, отрывая взгляд от бумаг. И как он только при таком освещении читает? Ашидо с опаской смотрит на кровать. — Как твои раны? — Иду на поправку, — улыбается Мина, отвлекаясь от омеги. — Пришлось делать несколько дополнительных тестов, но всё хорошо. Мне попался хороший доктор, да и меня быстро доставили в больницу, поэтому моё лечение было столь эффективным. Но шрам останется. — Шрамы красят героев, — мягко улыбнулся мужчина. — Это не единственные боевые ранения, которые вы получите. Мина подошла ближе, протягивая поднос и с опаской смотря на омегу. — Он пока не приходит в себя, хотя организм восстанавливается, — пояснил альфа, забирая кофе. Мина поворачивает голову в другую сторону, но лишь замечает шевеление в маленькой кроватке. — Айзава-сенсей, — нерешительно говорит бета, — а разве злодею позволят воспитывать ребёнка? И можно ли отлучать такого малыша от омеги? То есть... — Это очень сложный и трудный вопрос, — Шота отпивает кофе. — Так просто ничего не будет в этой ситуации. Не забивай себе голову. — А вы… — Тебя ждёт Урарака, — мягко перебивает альфа. — Ты сегодня задержалась, и у вас будет меньше времени, чтобы быть вместе. Наслаждайся моментом. — Ага, — Мина понимает, что её мягко выпроваживают. Её немного пугало то, что в одной больнице с ранеными героями был и раненый злодей, пусть и под присмотром Айзавы-сенсея, но всё же он опасен и состоит в Лиге Злодеев. Случиться может всё, что угодно. А что, если это ловушка или своеобразное прикрытие? Он злодей, у него даже может не быть никаких чувств к ребёнку, он в любой момент может им воспользоваться для маскировки. Ашидо редко заглядывала в эту палату, по усталому взгляду учителя понимала, что ему сейчас не до неё. Но не могла не приходить к нему хотя бы два раза в неделю. Он вообще спит? Его сменяют? Но это не то, о чём ей стоило беспокоиться. Мина поднимается на второй этаж, заглядывая в нужную дверь без стука. — А я, значит, ему и говорю: «Хоть через правое»! И он сделал, представляешь! Хаха. Ашидо нерешительно замирает, понимая, что в палате неожиданный гость. Не то, чтобы она не ожидала увидеть других посетителей, но не её... — О, Мина, ты сегодня поздно, — Серо садится, но тут же шипит от боли, потому что ему пришлось потревожить руку. — Я, пожалуй, пойду, — Яойорозу тут же встаёт на ноги. — Момо, стой, — Ханта хватает её за запястье, но всё равно шипит от боли, так как ему пришлось вновь пошевелить больной рукой, — посиди ещё. Яойорозу замирает, непривычно округляя глаза, но не вырывается. — Я не хотела мешать, я вообще кофе занесла, — Мина хитро улыбается. — Не думала, что у Серо кто-то будет. Я только на секундочку, меня Очако ждёт. — Хорошо, — Момо садится на стул и сцепляет руки в замок. — Я просто… Просто не смогла прийти в прошлый раз, когда собирались все наши одноклассники, вот и решила навестить всех сегодня. — Всё нормально, Яойорозу, мы знаем, что ты была на похоронах, — Мина прикусывает губу, потому что понимает, что сказала лишнее. — Я принесла кофе только Серо, так как ему с недавних пор разрешили его пить, и не думала… — Ничего, я не буду, — Момо качает головой. — Я не пью кофе, ты зря беспокоишься. — Ну, тогда не буду мешать, — Мина протянула стаканчик бете, а потом сунула поднос под мышку и последний взяла в руку. — Ладно, поболтаем в другой раз, мне нужно идти. — Передавай Урараке привет. Скажи, что я ходить начну раньше неё и первый зайду к ней в гости. — Тебе придётся приложить усилия, чтобы нас обойти, — рассмеялась Мина. Ашидо чуть ли не вприпрыжку добирается до нужной двери и распахивает её. — А вот и я! — она лучезарно улыбается, проходя в палату и прикрывая за собой дверь. — Я уж было начала волноваться, — Очако откладывает книгу в сторону. — Что сказал врач? — Ну… — Ашидо подходит ближе, скидывая на стул сумку и поднос, и протягивает Урараке стаканчик, — до свадьбы не заживёт. — Я серьёзно, — Очако недовольно хмурится. Мина выдыхает, задирает кофту на животе и ведёт рукой поверх повязки. — Тут останется шрам, он уродливый. — У меня тоже останутся шрамы, — Очако протягивает руку и ведёт пальчиками там, где до этого показывала Ашидо. — Но ты ведь меня не бросишь из-за них? К тому же из-за повреждённого позвоночника, я сейчас особо и ходить не смогу. Нужно тебе нянчиться со мной, как с ребёнком? — Не говори глупости, — фырчит Мина и накрывает её руку своей, прижимая к своему животу. — Мы быстро поставим тебя на ноги. Я обещала Серо, что ты поправишься быстрее него. — Не могу обещать того же, — усмехается Урарака. — Как его нога? Они обе рады, что меняют тему. Говорить о своих шрамах всё же больно. Теперь им обеим кажется, что они недостаточно хороши друг для друга, что их внешность станет тяжким бременем. — Я не спросила, у него Яойорозу была, так что я не стала им мешать. — Да, она заходила и ко мне, — задумчиво кивает Очако и тут же спрашивает о том, что её больше интересует, возвращаясь к неприятной, но волнующей теме: — Когда тебе уже будут снимать бинты? — Врач сказал, что ещё неделю с ними походить придётся, — Ашидо садится на край кровати. — Тяжести пока поднимать нельзя, физические упражнения тоже запрещены. Очень много запретов, иначе восстановление замедлится, либо я сделаю ещё хуже. У него удивительная способность. Жаль, что он не может подлатать тебя. Слишком много времени прошло. Причуда этого доктора уникальна, чем быстрее он начинает лечить пострадавшего, тем быстрее восстанавливает его организм, вплоть до полного заживления. Но Урарака попала в больницу слишком поздно, чтобы его причуда могла возыметь хоть какой-то эффект. — Удивительно, что я вообще выжила, — слабо улыбается Очако. — Я… сдалась. Я думала, что ты мертва и что умереть там, это, возможно, лучшее, что может со мной случиться. Я похоронила и тебя, и себя, Мина. Я не справилась, я… — Тихо, — Ашидо придвинулась, стирая слёзы с щёк своей девушки. — Сейчас ты здесь, со мной, и мы вместе. Пожалуйста, только не плачь, я не могу видеть тебя в слезах. Очако виновато опускает глаза. В груди горечь и обида. Она каждый раз извиняется перед Миной. Потому что действительно сдалась. И считала себя недостойной этих отношений. — Уже скоро мы поженимся, — Ашидо наклонилась и нежно поцеловала её в щёку. — Потом годика два поработаем и усыновим ребёнка. Кого ты хочешь – мальчика или девочку? Бету, омегу или альфу? Очако усмехается и обнимает Мину, прижимая её к себе и жмурится. Ей всё ещё не верится, что это не сон, что она снова со своей любимой. — Я так люблю тебя, так люблю, — почти в отчаянии шепчет Урарака. — Ты знаешь, что Всемогущий пал. Выстоим ли мы, Мина? Мы… мне кажется, что мы обречены и у нас нет никакого светлого будущего. — Не говори так, пожалуйста, — голос у Ашидо дрожит. — Не говори, что у нас нет будущего. Очако, я люблю тебя не меньше, чем ты меня. И даже если, как ты говоришь, у нас нет шансов, то давай умрём вместе. Как герои. — Действительно, меня заносит, прости, — Урарака целует её в висок. — Я не должна говорить о таком. Просто я всё ещё боюсь, этот страх во мне. Будущее пугает, но мы ведь с тобой будем держаться? — Тебе просто нужно чуть больше времени, я буду всегда с тобой, — Мина ложится рядом, почти на краешек, стараясь не тревожить Очако. Между ними возникает приятная тишина. Не нужно ничего говорить или оправдываться. Просто приятно побыть вместе. — Омегу, — говорит Урарака некоторое время спустя. Мина заливается громким смехом, приподнимаясь. — Я думала, что ты выберешь альфу, — посмеивается бета. — Серьёзно, с твоим нравом ты идеально воспитаешь альфу. — Я даже не пойму — комплимент это или оскорбление, — мягко улыбается в ответ Очако.

***

— Спасибо, что согласилась побыть со мной, — Серо чешет затылок. — Мне правда приятно, что ты зашла ко мне. Момо слабо улыбается. На самом деле, она заглянула в палату Бакуго, но тот спал. С Оджиро она обмолвилась парой слов, не стала тревожить Айзаву-сенсея, поднялась к Очако, поговорила с ней и зашла к Серо. К Мидории она не заходила. Потому что знала, что Тодороки будет там. К Шото она ничего не испытывала, только ей казалось, что между ними есть некоторое понимание и уважение. Он тоже рос под давлением семьи и должен был войти в её положение. Он не единожды говорил о том, что их помолвка – чистая фикция и никакой свадьбы не будет. Момо и не питала никаких иллюзий. Было очень удобно быть названной невестой Тодороки. От неё на некоторое время отстали. Но теперь, после официального расторжения их помолвки и похорон отца, всё резко усложнилось. — Я, наверное, не вернусь в ЮЭй, — тихо сказала Яойорозу, смотря на свои руки. — Я ещё никому не говорила. И не понимает, почему вообще это говорит. Но ей кажется, что её душат её же чувства. Момо хочется просто выкричать это всё из себя и от бессилия разреветься. Если бы она только позволила себе такое поведение... — Это из-за твоего отца? — Ханта напрягается, пристально вглядываясь в лицо одноклассницы. На самом деле, его просто огорошивает такая новость. Он уже думал о том, как стрёмно будет возвращаться в класс, где не будет Денки, а теперь и Фумикаге. Куда, скорее всего, так и не вернётся Мидория и, оказывается, теперь и Яойорозу под вопросом. — Мой отец хотел, чтобы я была героем, видел во мне потенциал, к тому же он хотел для меня выгодный брак. После его смерти… Теперь брат всем заправляет. И ему не так интересно моё образование, сколько моя свадьба для улучшения его связей. Момо хрипло выдыхает и прикрывает глаза, чувствуя, что они увлажняются. Как бы ни хотелось, она бы уже не смогла остановить поток этих слов. — Я понимаю, что это выглядит, будто я жалуюсь. Умерли мои одноклассники, постоянно умирают омеги, а я страдаю из-за такой ерунды. Я… — Всё хорошо, Момо, — тёплая ладонь Серо бережно сжимает её руку. — Если тебе не с кем об этом поговорить, то ты можешь поговорить со мной. Яойорозу нервно покусывает губу, но на одноклассника не смотрит. — Мой отец был бетой, — неуверенно говорит девушка. — Мама же была как я. Он выбрал её только для того, чтобы она родила ему детей. В нашей семье нет понятия… — Любви, — понимает Ханта, видя, как растерялась одноклассница. И это правда. Любви не было совсем. Было понимание и уважение, любые чувства подавлялись. Даже её родная мать не проявляла особых привязанности и заботы. Момо всегда росла в этом чувстве отчуждённости. И она не знала, что может быть как-то по-другому. — Я всегда была ограничена, не то, чтобы это было плохо. Моё будущее всегда было прописано, и я знала в каком направлении мне двигаться, сосредотачиваясь на том, чтобы улучшать свои навыки. Но учеба в ЮЭй дала мне куда больше, чем я получила за всю свою жизнь. Пусть у меня особо и нет друзей, но у меня есть одноклассники, с которыми я могу весело проводить время. В нашей семье не принято веселиться. Я и до сих пор толком делать этого не умею. Но лишь при мысли о том, что я не вернусь в ЮЭй, я начинаю понимать, что только там я и жила. — Тогда возвращайся в академию, — просто говорит Ханта. — Нам осталось доучиться последний год. Момо нерешительно смотрит на бету. В груди сердце бьётся гулко и отчаянно. Яойорозу всегда хорошо контролировала свои чувства и эмоции, но сейчас чувствовала что-то странное и непонятное. — Я не знаю… — Ты вернёшься, — решительно говорит Серо. — И как только мы все вернёмся в академию, я научу тебя нескольким классным штукам. Тебе понравится, Момо, я обещаю. Девушка только кивает и встаёт на ноги. — Мне нужно идти, — ей становится жарко и неудобно, странное чувство распирает её изнутри. Но Момо точно осознаёт, что сейчас она счастлива. Сама не понимает от чего, но это искристое чувство оседает в груди. — Ты ещё меня навестишь? — Серо пристально смотрит ей в глаза. — Думаю, что смогу на следующей неделе. В среду, — Яойорозу отводит взгляд в сторону. Ей кажется, что её лицо начинает гореть. Она не понимает, почему так быстро согласилась. И, спешно попрощавшись, выходит за дверь, понимая, что таким образом убегает от самой себя. Чтобы не пытаться понять своих странных чувств.

***

— У мамы быстро отрастают корни, — деловито подмечает Эри, перебирая чёрные пряди. — Её волосы скоро ведь станут нормальными, да? Девочке изначально было непривычно видеть Мидорию с чёрными волосами, но со временем она привыкла. Ей стало легче, когда прежние волосы стали виднеться. — Думаю, что да, — отстранённо говорит Шото, лёжа на спине и смотря в потолок. Всё его тело будто ломает, но в присутствии Изуку ему намного лучше. Наверное, это даже к счастью, что все его рецепторы не работают. Он не чувствует вкуса еды, не слышит запахов, не ощущает тактильных контактов. Периодически пропадает зрение и слух, но даже сейчас он достаточно плохо видит и слышит. Врач сказал, что Изуку сейчас плохо пахнет из-за поставленной метки. Тодороки лишь яростно сжимает кулаки, каждый раз, когда думает об этом. Это оказалось чертовски больно – видеть чужую метку на своей омеге. Но тело Мидории не принимало метку, отвергая её. Поэтому укус гноился, постоянно кровоточил и воспалялся только сильнее. И Шото чувствовал в этом свою вину. Изуку был чертовски прав. Он не должен был отпускать Мидорию от себя. При мысли о том, что другой альфа мог брать его, по спине бежали мурашки. Но врач заверил, что никакого физического контакта не было, только метка. Такая сойдёт быстро, с учётом того, что тело омеги её отвергало. Но это совершенно не успокаивало! Знать о том, что Изуку мог принадлежать кому-то другому, что этот кто-то другой мог касаться и трогать его омегу… Это злило и выводило из себя. — Мама вернётся домой? — Эри пристально смотрит на отца. — Как только мама очнётся, мы снова вернёмся домой, да? Как тогда, когда мама болела. — Да, — Шото не колеблется ни секунды. — Мама будет с нами, Эри. Теперь только так и никак иначе. Эри счастливо улыбается, даже тихо посмеивается, но по щекам у неё текут слёзы. Она спрыгивает с кровати Изуку и идёт к Тодороки, садясь возле отца, залезая с ногами, и жмётся к альфе. — Нам так тяжело было без мамы, — у девочки дрожит голос. — Но теперь всё будет хорошо, да? Мама будет дома и мы о ней позаботимся, правда? — Мы её больше никуда не отпустим, — обещает Тодороки, обнимая Эри. Ему самому становится легче от объятий дочери. Пока Изуку не было, Эри была несколько отстранённой. Наверное, так для неё было проще справиться с отсутствием Мидории.

***

Оджиро нервничает. Он не сводит с альфы глаз. Через час время посещения закончится и он будет вынужден уйти, чтобы завтра прийти вновь. И так каждый день. И каждый раз Кацуки он видит спящим. Но не прийти не может, потому что дома начинает жутко нервничать и паниковать. Но сегодня он волнуется больше обычного. Врач сообщил, что скоро действие снотворного должно закончиться. Ему вкололи обезболивающие полчаса назад. Вроде как боли начинают отступать, да и Бакуго нежелательно всё время спать, поэтому доктора постепенно увеличивают его время в сознании. И Оджиро дико нервничает, потому что он не готов. Кацуки был груб и резок в их последнюю встречу. Наверное, он расстроится, увидев рядом с собой Маширао. Омега напрягся, заметив, что веки альфы дёрнулись. Нехотя, и будто бы через силу, он открыл их, смотря в потолок. Оджиро даже задержал дыхание, с силой стискивая ткань штанов. Сердце испуганно билось в груди. — Я чувствую твой страх, — сиплым низким голосом сказал альфа, смотря в потолок. — Я… — Маширао не находил слов. — Палата пропиталась лекарствами и твоим запахом. Стоит прийти в себя и я всегда чувствую тебя, — Кацуки так и не взглянул на него. Оджиро весь сжался, боясь, что альфа ему действительно не рад, что он так достал Бакуго, что тот ему сейчас укажет на дверь и велит убираться. И омега, скорее всего, так и сделает, не в силах что-то сказать или возразить альфе. Между ними возникает молчание, и Оджиро кажется, что зря он дожидался пробуждения альфы. Он не готов с ним говорить, не готов выслушивать недовольство и раздражение. Быть с ним, когда он спит – это самое лучшее, что у них может быть на данный момент. — Я пойду, — Маширао вскочил на ноги. — Стоять, — рычит Бакуго, пытаясь сесть. — Тебе нельзя двигаться, — омега оказывается рядом, помогая альфе, недовольно рычащему и шипящему от боли, принять сидячее положение. Потому что отговаривать и переубеждать Кацуки глупая затея. Оджиро хочет отойти, но, вопреки всем ожиданиям, альфа крепко прижимает его к себе и жадно обнюхивает шею. — Тебе нельзя напрягаться, — голос Маширао дрожит от слабости и бессилия. — Твои раны откроются, Кацуки. Пожалуйста, не вреди себе. — Помолчи, — просит альфа, не обращая внимания на боль и неудобство, не желая отпускать от себя омегу. Он так хотел обнять его с того момента, как пришёл в себя. Тут всё пропиталось самим Маширао, но его самого никогда не было. И это жутко злило. И Оджиро замолкает, нерешительно приобнимая Бакуго в ответ, боясь хоть как-то навредить ему и причинить боль. В груди и больно, и сладко, столько всего хочется сказать, но так страшно начать говорить. Альфа тянет его на себя, принуждая присесть на край кровати, чтобы Кацуки было чуть легче и удобнее. — Я так рад, что ты вернулся, — голос у Маширао дрожит, на глаза наворачиваются слёзы. — Они говорили, что ты не выживешь, что твои раны, что ты... Бакуго не отвечает, только сильнее стискивает омегу в объятиях, вызывая у него нервный вдох. — Я знаю, что между нами всё кончено и что ты больше не хочешь быть со мной, — Оджиро пытается сдержаться и не заплакать. — Но я не мог не прийти, Кацуки. Я не могу без тебя. Я не могу не волноваться о тебе. Я всё ещё люблю тебя и буду любить. Даже если ты не захочешь быть со мной, я всё равно буду любить тебя. Я... — Хватит, — обрывает его Бакуго. — Не надо ничего говорить. Я не поменяю своего решения. Омега жмурится, прикусывая губу и отчаянно жмётся к альфе. Он не хочет, чтобы всё кончалось. Не хочется быть чужим и безразличным для Кацуки. Оджиро не знает истиной причины их расставания, но Маширао чувствовал, что он не безразличен альфе. И не понимал, что не так между ними. Он помнит, как Бакуго волновался за него после смерти Каминари, как не отпускал от себя ни на шаг. А потом стал более раздражительный и отстранился. Оджиро этого не понимал. Кацуки не всегда был откровенным, но всегда пытался чётко обозначить свою позицию. Оджиро чутко его чувствовал, поэтому объяснения не всегда были им нужны. Но омега так и не мог понять причину их разрыва. Если бы у Бакуго появился кто-то другой, если бы Маширао ему разонравился, хоть что-то… Оджиро всё же отстранился, вставая на ноги и сцепляя руки в замок, он не смотрел на альфу. — Я рад, что ты поправляешься. Я… если ты позволишь, я буду навещать тебя. Если ты не захочешь меня видеть, я буду приходить, когда ты будешь спать. — Фумикаге уже похоронили? — Кацуки смотрит на свои руки, видя, как они подрагивают. Это глупый вопрос, они оба знают, что глупый. Но, наверное, Кацуки легче спросить. — Да, — нерешительно говорит Оджиро. — Не было только тебя, Мидории, Тодороки, Серо и Урараки. Даже Айзава приходил, хотя сейчас он тоже сильно занят. Бакуго половину слов пропускает мимо ушей. — Его омега тоже была там? — альфа ненавистным взглядом прожигает свои руки. — Янаги тоже была там, — голос Маширао дрогнул. — Я должен с ней поговорить, — решительно говорит Кацуки. — Зачем? — не понимает Оджиро. — Я был рядом с Фумикаге перед его смертью, — он с силой сжимает свои кулаки. — Он говорил о ней… Я должен сказать ей об этом. — Это не обязательно, Кацуки, — качает головой омега. Бакуго лишь недовольно рычит и качает головой. Он должен. — Она знает это, — Маширао нерешительно тянется к его плечу. — Откуда она может знать? — взрывается Кацуки, отталкивая руку омеги. — Я был последним, кто видел его живым! Оджиро обиженно поджимает губы. — Это будет открытием для тебя, Кацуки, но люди перед смертью думают о любимых. Если бы ты мог любить, ты бы мог это понять и почувствовать. А у неё есть метка, она почувствовала, когда связь оборвалась. Бакуго не поднимает взгляд на Маширао. Он полный кретин! И Оджиро так не прав, Кацуки понимает чувство любви. Просто не может говорить об этом. — Но если ты хочешь ей что-то сказать, я сообщу Янаги и попрошу прийти, — Маширао отступает. — Думаю, ей будет важно услышать это от того, кто видел Фумикаге последним. Бакуго только кивает. — Не уходи, — просит он, будто чувствует, что Оджиро собирается сбежать. И омега нерешительно замирает на месте. — Что со Всемогущим? — Кацуки смотрит на Оджиро. Ему не говорили об этом врачи, чтобы не волновать его. — В тяжёлом состоянии. Никто ничего не говорит, — омега опускается на стул. — Неизвестно, в какой он больнице. Сейчас столько волнений в обществе. Ещё неизвестно – вернётся он в геройскую сферу или не сможет. И если не сможет… Они обречены. Так скажет тот, кто готов сдаться. Но Бакуго не был таким. Он был готов бороться, пока мог это делать. — Мидория не объявлялся? — Он в этой больнице, Кацуки, — нерешительно смотрит на него Маширао. — Он без сознания и ещё непонятно, сможет ли он прийти в себя. Мидория тоже там присутствовал. — Тоже был там? — Бакуго задумчиво смотрит на Оджиро. — А где его ублюдок? — Если ты про Тодороки, то он тоже в больнице. Они в общей палате. Я думаю, что у них опять какие-то проблемы со связью. — Не удивительно, — фыркает альфа. — И Урарака тоже здесь, — продолжает говорить Маширао. — Её чудом спасли. Я не спрашивал у неё о причине её похищения. Мина навещает её каждый день, заглядывает и сюда. Бакуго морщится. Он никого не хочет видеть. Только Оджиро. Одно его присутствие, просто запах — только это помогает его выздоровлению. С Маширао альфа почти не чувствует боли в теле. — В академии будет так же, как сейчас? — нерешительно спрашивает Оджиро. — Ты будешь… — Ты не вернёшься в академию, — алые глаза прожигают в Маширао дыру. — Ты не вернёшься туда, слышишь? — Что? — Ты сам говорил, что у тебя родственники за границей и что родители хотели отправить тебя туда. Уезжай. — Но… — Это не просьба, — грубо говорит Бакуго. — Ты мне не альфа, чтобы указывать, — злится Маширао. — Думаешь, что можно вот так легко мною распоряжаться? — Можно, — альфа хмурится только сильнее. — Сейчас в Японии будет небезопасно, и ты… — Я – герой, — возражает омега. — Нравится тебе или нет, но я вернусь в ЮЭй. — Не будь идиотом, ты можешь умереть! — рычит Кацуки. — Ты тоже! — Оджиро вскакивает на ноги, голос против воли повышается. Они раздражённо смотрят друг другу в глаза. — Если я сдохну, значит так и надо, — Бакуго до ужаса хочется зарычать, показать клыки, запугать, принудить, сделать всё, что угодно, лишь бы омега послушался. — Если ты умрёшь, то я буду мстить за твою смерть, — серьёзно говорит Маширао. — Потому что я не вижу смысла в своей жизни без тебя. Не будь ты таким чёрствым ублюдком, то понимал бы, как сильно я люблю тебя! Мы не просто совместимы, мы идеально подходим друг другу! Ты должен признать меня! — Признать? — рычит альфа, отталкиваясь от спинки кровати и свешивая ноги. — Кацуки, успокойся, — Оджиро тут же подскакивает к нему, давя на плечи и не позволяя вставать. — Ты можешь открыть свои раны! Прекрати! — Признать? — рычит альфа, хватая его за талию и прижимая к себе, с силой сжимая ягодицы, оглаживая поясницу, задирает кофту омеги, ведя носом по животу и прихватывает слегка кожу зубами. — Чёрт возьми, я признал тебя в тот самый момент, когда впервые увидел. Я мудак, я знаю, что мудак, но ты сокровище. Ты такой добрый и красивый, какого хрена тебе херить свою жизнь со мной? — Не говори так, — голос у омеги дрожит. — Посмотри на меня, — Бакуго задирает голову, половину его лица покрывают бинты. — Знаешь, какие шрамы у меня остались? Ты блевать будешь, когда меня увидишь без этих ебучих бинтов. Я тебе могу показать. Он яростно начинает рвать бинты на лице. — Прекрати, — дрожащим голосом просит Оджиро, пытаясь остановить его. — Меня не волнуют твои шрамы. Я спокойно переношу твой тяжёлый характер, ты думаешь, что меня напугают шрамы? Я готов терпеть от тебя многое, только не отталкивай меня. Кацуки только рычит, срывая с лица повязку и демонстрируя правую сторону лица, всю испещрённую глубокими ранами и пустую глазницу. — Такой я не достоин тебя, — он берёт руку омеги и прижимает к своим незажившим ранам, но не морщится. — Ты заслуживаешь лучшего. — Другого альфу? — у Маширао на щеках слёзы. Ему больно видеть эти раны на лице Бакуго, представляя сколько боли они ему причинили. Омега не одёргивает руку, а касается нежно, жалея о том, что у него нет причуды, способной забирать чужую боль. — Я не могу думать о том, что с тобой может быть кто-то другой. Я... я просто знаю, что со мной ты будешь мучиться, — Кацуки упирается лбом ему в живот. — Но только с тобой я могу быть счастливым, — слабо возразил омега, поглаживая его волосы. — Я не смогу быть ни с кем, кроме тебя. Я хочу жить с тобой, выйти за тебя, получить только твою метку, чёрт возьми, я хочу течку с узлом, забеременеть и родить тебе альфу. Я хочу семью с тобой, жизнь разделить и чувства. Если у меня не будет тебя, я отдам всего себя геройству. Бакуго недовольно рычит, надавливает Оджиро на затылок и заставляет его склониться, чтобы жадно поцеловать. Господи, он уже и мечтать не мог об этих губах — таких мягких и податливых, отзывчивых и чувственных. Маширао застонал ему в рот, отвечая спешно и жадно, не веря в то, что Кацуки его целует, забывая о том, что нужно дышать, что Бакуго может быть больно или что в палату могут войти. Стали важны только чувства внутри, такие горячие и острые, способные выжечь сердце и душу. Оджиро отстранился первый, жадно хватая ртом воздух и взволнованно смотря на своего альфу. — Я познакомлю тебя со своими родителями, — голос Кацуки хриплый и низкий, — перед тем, как ты покинешь Японию.

***

Даби открывает глаза, недовольно морщась от ломоты в теле, не готовый к полной темноте. В нём тут же поднимается паника, и он начинает шарить руками рядом. — Хоши, — слабым сиплым голосом зовёт он дочь. — Хоши? Омега резко садится, закашляв и свешивая ноги с кровати. Голова кружится, и его клонит в бок, всё тело отдаёт ломотой, но Даби плевать на собственное тело, пока он не убедится, что с его дочерью всё в порядке. Он только помнит, как потолок стал рушиться и что попытался прикрыть собой дочь. Но неужели она могла задохнуться под ним? Или он её придавил? Где он? И, словно почувствовав волнение родителя, девочка захныкала. У Даби камень упал с души, и он захотел встать, но лишь услышал чей-то недовольный вздох, а в следующую минуту его живота коснулись пальцы, слегка толкая назад. — Ложись. От этого голоса по телу прокатились мурашки, и омега, не в силах хоть как-то противостоять, покорно лёг обратно. Загорелся ночник, слегка рассеивая тьму, и Даби жадным взглядом окинул незнакомое помещение, тут же находя широкую мужскую спину. Альфа склонился над чем-то, а когда распрямился и развернулся, то омега заметил у него в руках недовольно возившегося ребёнка, и не смог сдержать улыбки. — Я умер, да? — сухими губами пробормотал он. — Это действительно походит на рай. Айзава недовольно свёл брови к переносице, усаживаясь на стул и покачивая на руках девочку. — Значит, Хоши? — спросил он. — Моя маленькая звёздочка, — улыбнулся Даби, наблюдая за тем, как малышка успокаивается и перестает хныкать. — Поверить не могу, что ты легко её успокоил. — То, что у меня нет детей, не значит, что я не умею с ними обращаться, — отрезает альфа, но тут же поправляется: — Не было. — Это больница, да? — спрашивает омега, но сосредоточен на альфе и ребёнке. — Да, здесь все пострадавшие после схватки с Все за Одного. Ты под моим наблюдением. — Так приятно, что всё твоё внимание принадлежит только мне, — довольно улыбается Даби и протягивает руки к ребёнку. — Дай мне Хоши, я должен её покормить. — Ты пока этого не чувствуешь, да? — Шота пристально на него смотрит. — У тебя пропало молоко. Омега цокает, ощупывая свою грудь. Он действительно не сразу это понял. — Очень жаль, — тихо говорит он в пустоту. — Хотел быть хорошей мамочкой подольше. — Я думал, что ты умер, — Айзава покачивает дочь в руках, не смотря на омегу. — Ещё до того, как Все за Одного пропал, связь просто оборвалась, поэтому я не думал, что ты мог стать его жертвой. Нет, местами у меня были подозрения, когда я узнавал о трупах, по характеристике похожих на тебя. Но, чёрт возьми, у тебя срезана метка, ты был там, но ты до сих пор жив и родил моего ребёнка. — Уж извини, — Даби поджимает губы. — Я был его первой жертвой. Я не буду это скрывать от тебя, Шота, я никогда ничего от тебя не скрывал: Все за Одного мой отец. Айзава обдумывает это молча. Всё это звучит одним большим бредом. — Я знаю, на что это похоже, — омега недовольно кривит губы. — Если я скажу, что я являюсь племянником Всемогущего, ты удивишься? Айзава молчит с минуту, покачивая на руках дочь. — Не удивлюсь, — отвечает альфа. — Тут был Гран Торино, хотел забрать тебя и ребёнка, но увидев схожесть Хоши со мной, оставил под мою ответственность. Он, конечно, сказал, что хорошо знал твою мать, поэтому не может оставить тебя без внимания. Но если ты и вправду сын Наны, то он не соврал. Хотя велел мне отчитываться о твоём состоянии ежедневно и сообщить, когда ты придёшь в себя. Но я бы не подумал, что ты сын Все за Одного. — Я сам был немало удивлён, — фыркает омега. — И понятие родительской заботы у него очень сильно извращено. — Он трогал тебя? — лицо альфы мрачнеет. — Как видишь, мои слова о других альфах не были ложью, — Даби разводит руки в стороны. — Дай мне подержать Хоши. Айзава подходит к кровати и осторожно передаёт ребёнка в руки омеги. — Девочка моя, прости, я заставил тебя ждать. Сколько я был без сознания? — Уже пошла третья неделя. Даби прикусывает губу. Он на такое большое время оставил свою девочку одну. Невероятным чудом рядом с ней был Айзава, а если бы кто-нибудь другой? А если бы её у него забрали? — Что с Изуку? — хрипло спрашивает омега, поудобнее перекладывая ребёнка в руках. — Без сознания, со своим альфой, — просто говорит Шота, понимая, что с некоторой жадностью наблюдает за тем, как омега ловко управляется с ребёнком. Он бы действительно хотел видеть, как Даби кормит грудью малышку. — Бедный мой братишка, ему так досталось, — хмурится Даби. — Этот ублюдок пометил его. Шота не стал говорить, что сейчас происходит с меткой Мидории. Даби только пришёл в себя, и Айзава очень долго этого ждал. — Мы были бы отличной семьёй, не находишь? — омега поднимает на него глаза. — Если бы ты ещё в молодости меня не отверг, мы были бы женаты и у нас были бы дети. Я всегда хотел принадлежать только тебе и чтобы ты был исключительно моим. — Мы никогда не были и не будем семьёй, — отрезает Айзава. — Рождение дочери для тебя ничего не значит, да? — поджимает Даби губы, смотря на Хоши. — Мне даже приятно, что она так на тебя похожа. Такая же ленивая и вечно уставшая. — А мне она показалась твоей копией, — фыркает Айзава. — Постоянно не слезает у меня с рук. Точно такая же прилипала. — Это потому, что мы так сильно любим папочку, да, Хоши? — подмигивает омега малышке, но та уже сонно закрывает глаза. Шота ничего на это не говорит, а молча забирает у Даби дочку и укладывает её в кроватку, наблюдая за тем, как девочка мгновенно уснула. В ней это действительно от него. И не только это. — Что меня ждёт? — Даби пристально смотрит в спину альфе. — Я ведь один из членов Лиги Злодеев. Меня посадят в тюрьму? А Хоши отдадут в детдом? — Не думаю, что Гран Торино это допустит, — Шота возвращается к омеге. — Но ты бы допустил, — обиженно смотрит на него Даби. — Потому что мы с Хоши тебе не важны. Я должен был понять это сразу, но я, как и любая омега, склонен фантазировать. Я не настаиваю, ведь этого ребёнка хотел только я. Ты… Но он резко замолкает, потому что Айзава грубо хватает его за щёки, сдавливая их и заставляя замолчать. — Ты прав, я не хотел детей, — альфа смотрит ему прямо в глаза. — Я не думал о них и не грезил ими. Я не хотел семью, не хотел ничего из этого. Но ты уже родил мне дочь, она теперь не просто существует на словах, она реальна. Я не знаю, что будет с тобой, только Гран Торино может повлиять на твою судьбу, потому что у него ещё есть сила и власть, но ко мне никто не будет прислушиваться. Какой бы итог у тебя ни был, я заберу Хоши себе, как отец я имею на неё куда больше прав, чем все остальные. И, отпустив омегу, Айзава отстранился. — Я не против, чтобы Хоши осталась у тебя, — ответил злодей, разминая челюсть. — Ты её отец, и я буду рад, если ты будешь её воспитывать. Я действительно рад слышать, что хотя бы она тебе не безразлична. — Отдыхай, тебе нужно набираться сил, — Шота опустился на стул, но ночник не стал выключать. — Ну уж нет, — хмыкнул Даби, — ты думаешь, что я буду спать и не воспользуюсь возможностью поговорить с тобой? Нам столько нужно обсудить! Расскажи мне о том, что сейчас творится в мире. Чёрт возьми, я с момента срезания метки вообще не в курсе о том, что происходит.

***

Тошинори не чувствует ничего, в его теле столько обезболивающего, что оно должно было убить его. Он задумчиво смотрит в окно, размышляя над тем, что ему делать. Все за Одного был чертовски честен, говоря, что сломает Яги все кости. Многочисленные переломы рук и ног, а также позвоночник, из-за которого, возможно, он больше никогда не сможет ходить. Он не сможет вернуться к своей работе, ему уже вынесли этот вердикт врачи, оставалось надеяться на мало-мальское восстановление. Отец был у него позавчера и сказал, что собираются в ближайшее время объявить о его отставке и что будет быстрое перераспределение героев. Яги не сомневался в том, кто станет первым. Этот чёртов ублюдок Тодороки, он даже близко не имеет понятия, с чем ему предстоит столкнуться, он абсолютно не справится. Изуку не приходил в себя. Из его детей-омег оставалась только Фуюми, но Гран Торино, будто зная, о чём он будет думать, сообщил, что у девчонки подорвалось здоровье, и что с каждым днём оно только ухудшается. Он также высказал подозрение, что у Фуюми может быть истинный альфа и, скорее всего, она с ним не знакома, а значит ни связи, ни какой-либо привязанности не было, из-за чего она могла переносить хоть какой-то мало-мальский контакт с другим альфой. Но после рождения ребёнка организм прошёл через большой гормональный всплеск и перестроился, теперь она начинает полностью отвергать собственного мужа. И, скорее всего, нуждается в своём истинном. Фуюми уже сделала его дедушкой. Изуку мог бы сделать это куда раньше. Шигараки тоже постарался, но что стало с его первым внуком Яги не знал, да и не был в этом заинтересован. К Фуюми сейчас он никак не подступится, можно было бы задействовать Рей, но это не было хорошим вариантом. Оставался Изуку, и так как Тошинори сам не мог воплотить свой план в действие, то нужно было надавить на Мирио. Он и так почти сломался. Смерть собственной омеги, а потом ещё и родителя-омеги добили его. Тогата в полном отчаянии и смятении. Возможно, к самому краю его подтолкнула бы и смерть Яги, но Тошинори жив и сможет повлиять на сына. Когда дверь в палату открывается, Яги недовольно косит глаза на вошедшего и хмурится. — Ну вот мы и встретились, папочка, — ласково говорит омега, прикрывая за собой дверь. — Как же долго я ждал нашей встречи! Тошинори хмурым взглядом следит за сыном. Это неожиданно и это, чёрт возьми, совершенно не вовремя. — Я думал, что ты подох, — выплёвывает Всемогущий. Шигараки только тихо смеётся, глаза его светятся от счастья. Скольких трудов и усилий стоило ему, чтобы попасть в палату отца. Он разрабатывал этот план около двух недель, тщательно готовился, чтобы не было ни единого промаха. Ведь первого охраняли тщательно и мощно, пришлось подстраховываться, чтобы раньше времени не вызвать шумиху и вдоволь наиграться с отцом. Но он, чёрт возьми, слишком провозился с героями, избавляясь от них тихо, не поднимая шума, чтобы в итоге попасть сюда. — Мертвы только те, кто тебя охранял, — довольно улыбается Тенко и направляется к альфе. — Разве папочка не гордится любимым сыном? Я всё так хорошо провернул. Яги прожигает его недовольным взглядом. Он полностью не контролирует своё тело и абсолютно беззащитен перед Томурой. — Хочешь заслужить моё прощение? — скалится Всемогущий. — Есть только один способ, чтобы его получить. И ты знаешь, что тебе нужно сделать. — Ты думаешь, что я здесь для того, чтобы угождать тебе? — Шимура останавливается возле Тошинори и ловко заскакивает на него, теперь уже восседая на бёдрах альфы и уперев руки ему в грудь, только вот мешает одеяло. — Боже, я бы всё отдал, чтобы ты меня сейчас оттрахал. Но ты ведь не можешь, да? Посмотри, до чего ты докатился. Каким ничтожным ты стал! — Наслаждаешься, да? — Яги демонстрирует зубы. — Тебе невероятно везёт, Тенко, иначе бы ты скулил от боли подо мной. Омега только смеётся и ёрзает на бёдрах альфы. Сейчас пик его триумфа. Это победа и полнейшее поражение. Это точка его безумства. Здесь всё кончится. — Как же я тебя люблю, — Тенко склоняется и лижет в губы Всемогущего, упиваясь охватившей его эйфорией. — Так сильно люблю, как и ненавижу. Я действительно буду рад, когда ты сдохнешь, я только тогда успокоюсь. Шимура жмурится. Он планировал убить и Изуку, этого мелкого сучонка, которого ненавидел в детстве, но вряд ли Мидория выкарабкается, а если и очнётся, у Все за Одного на него большие планы. Так что его младшему братишке лучше не просыпаться. — Я всегда хотел знать, хотя не уверен, будешь ли ты со мной честен, — Тенко напрягается, смотря в глаза Тошинори. — Хотя бы раз не соври мне: что ты ко мне испытывал? Ты ведь меня искал, даже когда Изуку был у тебя под рукой, ты постоянно меня искал. Я был хоть немного важен для тебя? Яги заходится хриплым смехом, и это приносит невероятную боль и злость. — Я тебя ненавижу больше всех из моих детей, — перестав смеяться, говорит альфа, смотря ему прямо в глаза. — Эта сука Рей была там для подстраховки, она должна была не допустить того, чтобы он съел её сердце. Там была и вторая гамма, но всё пошло совсем не по плану. Эта тварь Тодороки не справилась, и Нана была ранена. Эта сука выбирала между её жизнью и твоей. И решила спасать тебя, хотя я был бы рад, если бы ты сдох в чреве своей матери. Из-за того, что Рей спасла твою жизнь, Нане уже было поздно оказывать помощь, хотя она и была всё ещё жива. Омега зарычал и ударил его в грудь. Это больно ранило. Он лишь по отрывкам историй знал о своей матери и о Все за Одного, но Тошинори никогда в действительности не рассказывал, что случилось, когда его мать умерла и он родился. Он и сейчас опустил некоторые детали, и Томура это чувствовал. — Я любил только Нану, — Яги снова рассмеялся ему в лицо. — Только она была для меня важна. А ты лишь жалкая шлюха, Тенко. Ты настолько жалкая шлюха, что не смог выносить ни одного моего ребёнка. — Заткнись, — в бессилии закричал Шимура и несколько раз ударил по лицу отца. — Как же я тебя за это ненавижу! Твоя ублюдочность не знает границ! Ты воспитывал меня, как верного пса, чтобы я всегда вился возле тебя, вталкивал в меня свои идеалы, и я вёлся, как последний идиот. С трудом переносил каждую беременность и винил только себя в выкидыше. Если бы я был у тебя только один, я бы никогда не взбунтовался против тебя. Но твоя семья в Токио... Это выворачивало меня наизнанку. Женщина, которую ты трахал вместо меня, как же это бесило! Поэтому я и сбежал, хотел, чтобы ты нашёл меня и вернул. Но после я встретил Учителя, и он рассказал мне о тебе больше. О других твоих жалких шлюхах и ублюдочных детях. Но почему Изуку ты воспитывал не так, как меня? — Ты был в тени, а он у всех на виду, любая его выходка, как твоя, и это бы всё порушило, — как само собой разумеющееся, поясняет Тошинори. — Но ты всё испортил своим похищением, а ещё этот ублюдочный сын Старателя. Всё было бы идеально, я подталкивал Изуку к тому, что он должен сделать, и он покорно меня слушался. Он бы точно смог выносить моего ребёнка. Омега заскрипел зубами, жмурясь. Каждое слово причиняло боль. И почему он только всё это слушает, зачем? — Ты не сможешь убить меня, Тенко, — Яги полностью уверен в том, что говорит. — Как бы ты не бунтовал, не сбегал, не стелился под других альф, ты только моя шлюха и ты всегда будешь приползать ко мне. Даже сейчас ты не сможешь использовать на мне свою причуду, чтобы убить. Потому что ты любишь меня. Ты нуждаешься во мне. Без меня ты подохнешь, просто не сможешь жить. Я твой единственный смысл жизни. И Шимура понимал, что это правда. Отец говорит чистую правду. Тенко не сможет без него, погибнет, нет смысла вообще жить в мире, где нет Всемогущего. — А теперь успокойся и просто сдайся, — Яги смотрит ему в глаза уверенным взглядом. — Ты мне ещё пригодишься, ты сможешь родить ребёнка. Это мне нужно, Тенко, и ты для меня это сделаешь. Сделаешь, ведь? Омега только кивает, склоняясь к лицу альфы и целует его, жмурясь до ярких пятен перед глазами. Яги отвечает на поцелуй, и Тенко не может сдержать сладкого стона. Он так хотел этого, хотел большего. Это помешательство просто сводило его с ума, доводило до безумства. Потому что он до дикой боли любит его. Шимура разрывает поцелуй и удобно устраивается на груди отца, прикрывая глаза, как когда-то давно, в забытом прекрасном прошлом, куда бы он так хотел вернуться. — Кай был первым, кто сказал мне, что я не смогу убить тебя, — тихо заговорил омега. — Не из-за физического превосходства, а из-за моих чувств. Он всегда хорошо видел меня, и он был неплохим любовником, чтоб ты знал. Но он был не тем, кто мне был нужен. Да и я, кажется, в полной мере его не удовлетворял, но будто был способен что-то ему заменить. Или кого-то. Это не важно, но тогда я уже понял, что не смогу убить тебя. — Я рад, что ты осознал своё поражение. Тенко улыбается уголками губ, его так приятно тянет в дрёму. — Поэтому я решил, что смогу убить нас обоих. — Ты это о чём? — Яги чувствует подвох. — Я запустил в вентиляционную систему яд. Ты почти не чувствуешь его и не замечаешь, как он тебя убивает. Кай оставил мне его, как прощальный подарок. Наверное, знал, что я найду способ им воспользоваться. Необходимо полчаса на то, чтобы человек, вдохнувший хотя бы раз отравленный воздух, умер. У нас осталось, наверное, меньше пяти минут. Я давно пустил яд по больнице. Сегодня здесь умрут все. Те, кто посещали уже больницу, те, кто успел за это время выписаться и любой, кто в течении ближайших пяти часов войдёт в это здание. — Вот значит как ты решил всё это закончить, — Яги закрыл глаза. — Лучше бы убил меня, чем такая позорная смерть для героя. Тенко только усмехается. Он знал, что отец оценит. В этот момент он не думал о своём сыне, о Кае или Изуку, о Лиге Злодеев или Все за Одного, что станет с этим миром. Мысленно он возвращался в прошлое, где было сладко и хорошо, где он был обманут несуществующей любовью альфы. Где он искренне любил и был счастлив. — Ты подставил всех, Тенко, — печально улыбнулся Всемогущий. — Если эта сука Рей не откроет рот, они не найдут способ одолеть Все за Одного. Отчасти Тошинори даже испытал умиротворение при мысли, что это всё закончится, и там он встретится с Наной. Если эта чёртова загробная жизнь существует, Яги будет ей рад, как никто другой.