I Need You

Свобода стоит того, чтобы за неё бороться. Агата Кристи

Раз в год Шимура Данзо открывает двери своего роскошного поместья для сливок общества, чтобы покичиться богатством и частной коллекцией небезызвестных шедевров искусства, которые скупает на аукционах за баснословные деньги. Организацию этих мероприятий Данзо всецело поручает профессиональному event-агентству: они печатают и рассылают красивые приглашения; нанимают ансамбль, заказывают кейтеринг и декорируют дом согласно выбранной концепции, не меняющейся вот уже несколько лет. В широком кругу Шимура Данзо известен как успешный бизнесмен, влиятельный чиновник, меценат и великодушный филантроп. В узком кругу его считают последним извращенцем. Лениво потянувшись, Данзо хрипло вздыхает и, противно ухмыльнувшись, косится на вторую половину своей необъятной кровати: тоненькая блондинка сидит на краешке ортопедического матраса и возится с застёжкой кружевного лифчика. — Киса, — от его слащавого обращения по лицу девушки пробегает мимолётная тень отвращения, — как насчёт второго заезда? Она незаметно закатывает глаза, но, обернувшись на Данзо через плечо, давит из себя улыбку. — Ну-ну, медвежоночек, гости внизу уже заждались, — собственные слова отдают рвотной горечью на корне языка. Девушка отворачивается, морщится, натягивая лямку на загорелое плечо — та со шлепком ложится ровно по краешку бледной полосы, оставленной на память балийским солнцем, под которым Киса и Данзо активно грелись всю прошлую неделю. Неохотно поднявшись с кровати, Данзо накидывает на себя белую рубашку, но верхние пуговицы оставляет расстёгнутыми; надевает белые — вернее, сероватые — брюки и суёт ноги в нелепые коричневые мокасины. Он берёт увесистые часы с прикроватной тумбы и хмурится, сверяясь со временем: ему казалось, что они пробыли здесь намного дольше. — Всё хорошо? — интересуется девушка, рассматривая отражение Данзо в зеркале туалетного столика. — Часы, кажется, отстают, — бубнит Данзо. — Ерунда. Идём? — Я позже присоединюсь. — Она перекидывает локоны на плечо и пытается вдеть тяжёлую серьгу в ухо. — Нужно привести себя в порядок. Ты спускайся. Данзо не настаивает, хоть и хочет выйти отсюда вместе с ней, рука об руку и с сальной ухмылкой на лице. Не от большой любви, конечно, — просто намекнуть, чем они тут занимались, пока все внизу обсуждали искусство и инвестиции. Прикрыв за собой дверь спальни, Данзо глухо шагает по кроваво-красному ковру, на ходу поправляя манжеты рубашки, и останавливается у широкой лестницы, спускающейся в зал. Под высоким резным потолком парит роскошная люстра, усеянная кисеёй переливающихся хрустальных подвесок, огромная, словно корона обезглавленного короля великанов. Ансамбль расположился на помосте у дальней стены, заливает гостевую нудной классикой, в которой Данзо, равно как и в картинах, ни бельмеса не смыслит. К счастью, музыка утопает в гомоне смешавшихся голосов. Полотна из частной коллекции висят на белых стенах, и напротив каждой из них стоит по кучке снобов-ценителей, рассуждающих между собой о сакральном смысле того или иного произведения. Данзо об этом смысле никогда не задумывался: для него эти картины — не более чем вложение, способ поддержания статуса. Так-то его интересуют только деньги и молоденькие блондинки — одну такую он замечает у гравюры Хокусая. Губы Данзо размыкаются в самодовольной усмешке, и морщины, испещрившие его лицо, углубляются, будто у шарпея на склоне лет. Схватившись за перила, он вальяжной, чуть пружинящей походкой спускается к гостям. Некоторые приглашены лишь ради количества и денег — их общества Данзо избегает, не отвечает даже на банальные приветствия, следуя чётко по намеченному курсу. Мимо проходит суетливый официант — какая-то дама в нелепой шляпке заказала моллюсков и шампанское. Данзо едва не сбивает бедолагу с ног, останавливается, чтобы его обругать, но, увидев на подносе два полных фужера, смягчается и конфискует их. Если блондиночка окажется не такой сговорчивой как Киса, то пара бокалов шампанского запросто раздвинет ей ноги. — Добрый вечер. — Данзо встаёт рядом, изображая глубочайшую заинтересованность в гравюре, и улыбается, почувствовав на себе взгляд незнакомки. — Вижу, вы интересуетесь творчеством Хокусая. Он протягивает ей второй бокал, и девушка, благодарно кивнув, принимает его. — На самом деле, я в этом мало что смыслю, — отвечает она, смущённо отводя глаза. — Оу, не переживайте, — обнадёживает Данзо, загораясь предвкушением: эта девчушка такая же пустоголовая, как и те, которых он имел прежде. — Скажу по секрету: я в этих картинах вообще ничего не понимаю. — Его честность отзывается мягким хохотком — именно под такой аккомпанемент он планирует зарыться носом в её пышную грудь. — Позвольте представиться, Шимура Данзо. — Яманака Ино. — Вежливо улыбнувшись, она пожимает протянутую руку и, отпив немножко шампанского, обводит помещение бокалом, спрашивая: — Так это ваш дом? — Верно. — И вы организовали выставку? — Получается, что так. — Но при этом вы совсем не разбираетесь в картинах? — Разве обязательно в них разбираться? — Данзо взмахивает бокалом, показывая на гравюру, и делает крупный глоток шампанского. — Достаточно и того, что они радуют глаз. — Моя подруга могла бы с этим поспорить, — говорит Ино и поясняет: — Она искусствовед. — Она здесь с вами? — Данзо, разумеется, не знает, что ТенТен вовсе не блондинка, а потому ярко представляет бешеный тройничок на своём габаритном траходроме. — К сожалению, нет, — отвечает Ино. — Она очень хотела прийти, но решила не мешать мне и моему молодому человеку. — Молодой человек? — Стеклянная ножка в его пальцах накаляется — ещё минута, и бокал расплавится оранжевым сгустком. — Да. — Ино неловко усмехается, неуверенная в выборе формулировки. — Вы, наверное, его знаете: он раньше работал у вас. Данзо не хватит рук и ног, чтобы пересчитать всех, кто на него работал, но если сузить круг поисков до выживших, то получится отобрать хотя бы десятку. Если же выбирать из тех, кто получил приглашение, останется трое, а из них только один соответствует Ино по возрасту и привлекательности. — Полагаю, ваш спутник — Акаши Сай. Смятенная внезапным холодом в голосе Данзо, Ино едва заметно вздрагивает, не зная, что сказать, но оно и не требуется: Сай возникает за её спиной и ласково обнимает за плечи. — Вижу, ты не скучаешь, — мягко произносит он и, наклонившись к её уху, шепчет: — Я же просил держаться от него подальше. Со стороны это выглядит как обычное взаимодействие влюблённой парочки, которому Данзо не придаёт никакого значения — в эту минуту он бесится так, что блистер с виагрой дымится в кармане брюк. — Добрый вечер, Данзо-сама. — Отстранившись от Ино, Сай почтительно, но не слишком низко склоняет голову и, взглянув на Данзо исподлобья, щурится, растягивая губы в неестественной улыбке. — Приятно, что вы не вычеркнули меня из списка гостей. Данзо хмыкает, презрительно морща нос, и залпом допивает своё шампанское. Прежде Сай числился в категории «Важные» перечня приглашённых, но то было давно, когда он ещё работал на Данзо. Сай прекрасно разбирался в живописи, а потому мог с лёгкостью поддержать разговоры с прочими ценителями, затмевая некомпетентность Данзо умными высказываниями. Правда, основная работа Сая была далека от искусства настолько же, насколько от него был далёк Данзо. — Желаю вам хорошо провести время, — голос у Данзо сиплый, как у беса, что бормочет проклятия. Отсалютовав пустым фужером, он уходит, оставляя Сая и Ино рядом с гравюрой. — Я не знала, что это он, — не оправдываясь, но объясняя произносит Ино. — Нечего меня отчитывать. — Я и не отчитывал. — Сай проводит пальцами по её плечу — от локтя и вверх — тянет тонкую лямку её серебристого платья-комбинации и, услышав прерывистый вздох, с довольным видом убирает руку. — Ты потрясающе выглядишь. Ино коротко закашливается, прочищая горло, скованное возбуждёнными хрипами, и поворачивается к гравюре. Когда Тен услышала, что Сай пригласил Ино в галерею, то расхохоталась в голос. Нет, никто из подруг и близко не считал её глупышкой. Вопреки ошибочному мнению Данзо о блондинках, Ино очень умна: она с отличием закончила юридический, куда поступила своими усилиями, и помогает отцу с бизнесом, управляя несколькими цветочными магазинами из его сети. Но познаний в искусстве у Ино чуть больше, чем у водосточной крысы. На самом деле, она и сама не до конца понимает, что именно спровоцировало её согласиться на такой формат свидания: страх показаться легкомысленной блондинкой или издёвки Тен. Или же что-то третье: желание понравиться Саю, например, и выяснить, на кой чёрт Учихе понадобилась Сакура. Почти месяц прошёл… Склонив голову набок, Ино пробует рассмотреть гравюру под другим углом; старается не хмуриться, дабы отсрочить появление морщин, а заодно не выдать тяжёлый процесс мыслепроизводства. От этих усилий, у неё на лице застывает непонятная маска, и Сай, так и не разобрав её эмоций, решается спросить: — Не нравится? — Честно? — Сощурив один глаз, она смотрит на Сая. — Не очень. — Так я и думал, — он усмехается, потирая гладко выбритый подбородок. — По крайней мере, теперь я понимаю, откуда растут щупальца тентаклей, — отшучивается Ино. — Мы ведь ходили в галерею на прошлой неделе, — напоминает Сай, всё так же улыбаясь, — и тебе вроде понравилось. Не понравилось. Вообще. Ни разу. Но Саю сложно считывать чужие эмоции, хоть это и не умаляет его интереса к окружающим — свою проблему с эмпатией он обратил в игру: пытается угадать шифр, скрытый в искажённых чертах, и в редких случаях успех хвалит себя за проницательность. — Ну, там были брошюрки, — сконфужено бубнит Ино, — и я по-быстрому читала информацию о той или иной картине, чтобы тебя впечатлить. — Ты могла сказать правду. — Сай суёт руки в карманы брюк и краем глаза смотрит на гравюру с тенткалями. — Зачем притворяться? — Мы бы снова поехали к тебе. Сай не совсем уверен, но, кажется, он слышит обиду в её голосе. — И? — Сай хмурится. — Я сделал тебе больно? Был груб? — О нет. — У Ино вырывается смешок; она смотрит на пузырьки, поднимающиеся со дна фужера на гладь шампанского, и мотает головой. — Ты сделал всё очень хорошо. Сай поджимает губы, сдерживая улыбку. Как же всё-таки легко подсластить мужское эго… — Тогда, в чём проблема? — Я не хочу быть подружкой для потрахушек, Сай, — сказав это, Ино дожидается, пока пожилая пара, любующаяся гравюрой, отойдёт к следующей картине, и, выдохнув, продолжает: — Порой у меня возникает чувство, будто ты считаешь меня дурочкой, с которой весело в постели. — Я не давал тебе поводов так думать. — Ты можешь сходу сочинить целую оду любой картине, а у меня классная жопа и офигенные сиськи, — Ино с иронией цитирует вырезки из их секса и усмехается: — Спасибо за комплимент, кстати. У Сая не такой богатый опыт отношений: до встречи с Ино его пределом были одноразовые перепихи без обязательств, а потому ему невдомёк, в чём конкретно заключаются её претензия. — Чего ты хочешь, Ино? Обольщения? Хочешь, чтобы тебя обольщали? — Я хочу внимания, — говорит Ино. — Мы столько времени проводим вместе, но ты совсем не интересуешься мной как личностью. Что ты обо мне знаешь? Она безнадёжно рассчитывает на ответ, и Сай, будучи не в силах терпеть её выжидающий взгляд, отводит глаза. Ино качает головой — так она и думала. — Когда ты нервничаешь, — вдруг произносит Сай, — ты берёшь прядку своих волос и наматываешь её на палец. Ты стараешься не морщиться и не улыбаться слишком широко, потому что у тебя сухая кожа, и любой мимический жест оставляет на ней отпечаток. — Он вполглаза смотрит на Ино и нежно улыбается, когда она удивлённо моргает. — Ты считаешь быстрее калькулятора, разбираешься в политике так же хорошо, как разбираешься в моде, и свободно говоришь на языке цветов, вкладывая в свои букеты столько смысла, сколько я не смогу выразить словами. — Не высказав и половины, он приближается к Ино, аккуратно заправляет её непослушную чёлку за ухо и проводит пальцем по щеке. — Ты очень любишь своих подруг и не веришь, когда я говорю, что с Сакурой всё будет хорошо. — Сай… — И на свидания со мной ты ходишь не потому, что я тебе интересен, — не скрывая грусти, говорит он, — а потому, что надеешься докопаться до правды и найти её. — Ты нравишься мне. И это, кажется, чистая правда. — Хотел бы я верить, что это так…

хХх

Она идёт плавно и уверенно, легко балансирует на линии, вычерченной воображением, изящно переставляя ноги при каждом шаге, словно взяла походку напрокат у именитой супермодели. Карин следует за Сакурой, пробует подстроиться под её ритм, стараясь вилять бёдрами с такой же грацией, но горячая натура берёт верх, и она сбивается, возвращаясь к привычной стукотне высоких шпилек. И завидно как-то: Сакура в своём положении умудряется держать осанку, идти с гордо поднятой головой, по-хозяйски. И не скажешь вовсе, что она столько времени изнуряет себя голодом — разве что по чётко выделяющимся позвонкам, скрытым под платьем и шлейфом длинных волос. Карин не знает, с какой целью Саске похитил Сакуру, лишь догадывается, но чувствует — её присутствие здесь рано или поздно обернётся для него крахом. Сакура мимоходом осматривает обстановку и интерьер — мрак. Весь этот дом и каждое лицо, встречающееся в этих стенах, навевает на неё холод и дискомфорт. Возможно, один только Джуго привносит толику тепла, освещая своими краткосрочными визитами её однообразные дни, но Сакура старается игнорировать привязанность, зарождающуюся по отношению к нему: он — лишь средство достижения цели. Прежде, подобные мысли и вскользь не посещали Сакуру, она никогда не манипулировала людьми, пока обстоятельства не принудили. И даже сейчас, оправдывая свои действия и мотивацию, она не может смириться с человеком, которым ей приходится быть. Ей жаль Джуго, он честный, бесхитростный, и его доброе отношение ни в коем случае не заслуживает участия в её гнусных манёврах. Но именно оно делает его таким удобным. Сакуре нужно только продержаться, выждать ещё чуток, чтобы добиться своего. Она здесь не просто так. Мотив. У Саске есть мотив. Какой? Размышляя, Сакура оступается на лестнице и, схватившись за перила, возвращается к равновесию; тут к ней подлетает Карин, спрашивает чисто из формальности: — Ты в порядке? — Едва ли её интересует ответ — просто не хочет огребать от Саске, если с Сакурой что-то случиться. — Нормально. Сакура расправляет плечи и, услышав приглушённые голоса, набирает в грудь побольше воздуха. Вот-вот ей выдадут кусочек пазла, и остаётся только надеяться, что он сойдётся с тем единственным, имеющимся у неё. Одолев коридор, она выходит в гостиную и останавливается на пороге, притягивая всё внимание к своей хрупкой фигуре. У Джуго перехватывает дыхание, на языке роятся слова восхищения, и ему стоит огромных усилий удержать их за зубами. Первое желание — пойти к ней навстречу, вытянуть руку и коснуться розовых локонов, но он одёргивает себя на импульсе. Только выдыхает — прерывисто, шумно. Он обескуражен, влюблён и, кажется, понемногу сходит с ума. Стиснув зубы до болезненного давления в дёснах, Джуго вполглаза проверяет Суйгецу: тот присох к месту, но, как и всегда, смотрит исключительно на Карин. Чёртов идиот. Если бы Суйгецу умел подбирать верные слова и вёл себя должным образом, то Карин уже давно лежала бы под ним, закусывая костяшки кулаков до крови, чтобы приглушить очередной стон. Безнадёжный. В принципе, как и Джуго. Коротко кашлянув и вычистив горло от хрипов, Джуго поворачивается к Саске в ожидании указаний, но он… Молчит. Лишь тень непривычного напряжения мелькает на его лице, а губы приоткрываются, оформляя первоначальный слог, но звук так и застывает на них бесшумным вздохом. Всё его внимание, весь его фокус и собранность всецело направлены на Сакуру. Она — фокальная точка в этом кадре. Пальцы Саске едва заметно сжимаются, словно хватаясь за лоскуты удирающей реальности, ибо восхищение, захватившее его дух, очень далеко от знакомого ему возбуждения. Да, с выбором платья он не прогадал, раз сам потерял дар речи, едва увидев Сакуру в нём. Забывшись на краткосрочный миг, Саске опускает ногу с колена и подаётся вперёд, чтобы встать и пойти к ней навстречу, но, опомнившись, вновь откидывается на спинку кресла, старательно отводя взгляд. Даже гости, расположившиеся на диване, каждой фиброй ощущают недосказанность, повисшую в воздухе. Трепетно придерживая перебинтованную руку Кабуто на своём колене, Орочимару невесомо поглаживает её, стараясь не причинить лишнюю боль, и смотрит на Сакуру не скрывая интереса. — Дочь Харуно? Упоминание собственной фамилии устами незнакомца пульсирует в мозг — Сакура моргает, присматриваясь к нему и сверяясь с базой воспоминаний в голове. Встречались ли они ранее? Сомнительно: такого человека невозможно забыть. — Верно, — подтверждает Саске, жестом приглашая Сакуру на диван напротив гостей. Она никогда не считала себя хорошей актрисой, но сохранить видимость какой-никакой уверенности у неё получается. Несмотря на мелкую дрожь и потные ладони, Сакура, попирая на зудящий внутри интерес, опускает глаза и, не изменяя выбранной тактике, садится на обозначенное место. Краешек губ Саске чуть дёргается. — Совсем не похожа на отца, — голос у Орочимару тихий, по-змеиному шипящий, заползает под самую кожу и извивается, провоцируя мурашки. — Должно быть, у Мебуки есть секреты, — усмехается он, — иначе не объяснить, откуда у уродца вроде Кизаши такая красивая дочь. Они знают её родителей, а это — страшно, но Сакура уступает смятению лишь секунду. Нервно поправив платье на коленях, она выпрямляет спину и направляет на Орочимару острый, как бритва, взгляд. Если он ещё раз дерзнёт сказать нечто подобное про её мать или отца, Сакура размозжит его черепушку по стенке. Хотя бы попытается. — Сакура, — мягко зовёт её Саске; моргнув, она отвлекается от малярных работ в своём воображении и неохотно переводит на него взгляд, — знакомься, Кодзима Орочимару и Якуши Кабуто. Растянув губы в чём-то мало похожем на улыбку, Сакура кивает с излишней манерностью и тут же — морщит нос. — Какая-то она недружелюбная, — замечает Орочимару. — Боится нас? — Здесь ей бояться нечего, — парирует Саске и с небольшой задержкой добавляет: — Особенно вас. Однако иллюзия безопасности, которую он пытается создать, на Сакуру не действует совсем. Она не боится, но чувствует себя загнанной в угол, словно находится в засаде, где прямой взгляд Кабуто удерживает её как капкан. Если Сакура никого из них и не знает, то им о ней известно намного больше, чем просто имя. И ей это не нравится. Вздёрнув подбородок, Сакура по-хозяйски углубляется в спинку дивана, решительно и смело отвечая на взгляд Кабуто. Она не ждёт, что он уступит или даст заднюю, а потому не шибко удивляется, обнаружив на его губах усмешку. — Давно не виделись, Сакура, — произносит он, чуть сощурив веки. — Что, не узнала меня без очков? — Склонив голову набок, Кабуто с нескрываемым удовольствием наблюдает за стремительной переменой в лице Сакуры. — Или дело в причёске? — О, так вы знакомы? — Саске не особо старается, изображая удивление, ибо широкая ухмылка, с которой он смотрит на Сакуру, совсем не вытягивает его дилетантскую игру. — Какое приятное совпадение, не так ли? Сакура впивается в кожаный подлокотник пальцами, и ногти её белеют. Она прикладывает немалое усилие, чтобы вынести происходящее: не уйти, а остаться и узнать все их замыслы. — Вряд ли это можно назвать знакомством, — отвечает Кабуто. — Я встречал господина Харуно и его семью в аэропорту. Сакура мне нахамила. Саске кусает губу, сдерживая смешок в груди, опускает глаза и тут же поднимает, направляя взгляд на Сакуру. За исключением их первой встречи, он от неё и звука не слышал — что уж говорить о хамстве? Но то, как она смотрит, выжигая за каждый жест или излишнюю развязность, не оставляет у Саске и малейших сомнений в словах Кабуто. Подобная беспардонность вполне в духе Сакуры. — Полагаю, было за что, — осилив усмешку, замечает Саске. Сакура хмурится, выворачивая задворки памяти, как карманы с барахлом и со спутавшимися проводами от наушников. Если верить Кабуто, то с их встречи прошло около пяти лет, а Сакура смутно ориентируется в воспоминаниях того периода. Учёба в чужой стране, общение на другом языке и попытки влиться в незнакомое общество с иным менталитетом — всё это отнимало слишком много ресурсов, чтобы захламлять голову единоразовыми встречами со всякими Кабуто… — Не сказал бы. — Кабуто вскидывает брови, по привычке тянется к переносице, чтобы поправить очки, но, вспомнив, что те сломаны, нервно мнёт губы и продолжает: — Она говорила на японском, а я весьма вежливо предложил ей переключиться на язык местных. Каково же было моё удивление, когда она осадила меня на чистейшем английском. Сакура чуть заметно дёргается. Ну конечно же! Она и в самом деле встречала Кабуто прежде, и хоть воспоминания о том дне совсем расплывчатые, у неё получается выцепить один крохотный, но ясный фрагмент. То было в аэропорту Новой Англии: после семичасового рейса Сакура испытывала острую необходимость связаться с Сасори и сообщить о приземлении — он сам велел ей отчитаться о прибытии при первой же возможности. Проигнорировать его просьбу Сакура могла лишь в одном единственном случае — в случае крушения самолёта. Иные оправдания не принимались. Пока родители ждали багаж, Сакура, слушая тоскливую песню в огромных наушниках, безуспешно пыталась подключиться к сети Wi-Fi и сквозь зубы цедила проклятия, глядя на вращающийся значок загрузки. Она уже собиралась на всё плюнуть и написать обычное СМС, когда мать, наконец, махнула ей рукой. Убрав телефон в карман, Сакура закатила глаза, предвкушая трёхчасовое нытьё в одном голосовом сообщении, и подошла к родителям. Рядом с ними стоял мужчина. Стоял Кабуто. Тогда он выглядел намного лучше: стрижка покороче, костюм подороже и очки. Сейчас же Кабуто какой-то побитый, исхудавший и нервный… — Правильно ли я понимаю, — начинает Саске, холодной хваткой выдирая Сакуру из воспоминаний, — ты тогда работал на Мадару? Кабуто хмыкает, выражая явное нежелание отвечать на вопрос, и Орочимару берёт ситуацию в свои руки: — Вижу, ты настроен на долгий разговор, — говорит он, — но к чему нам эти предварительные ласки? Не лучше ли сразу перейти к сути? Растерянно моргнув, Сакура сглатывает, напрягаясь каждой клеточкой. Здесь и сейчас. Она всё узнает. Или?.. Проведя языком по слизистой щеки, Саске ленно поднимается с кресла и направляется к круглому столику в углу комнаты. — Около недели назад в моём офисе было совершено нападение, — будничным тоном произносит он, откупоривая бутылку с дорогим виски. — К счастью, безуспешное. — Полагаешь, это был я? — Краешек губ Орочимару дёргается в нервной улыбке. — Поверь, неприятности в твоём лице — последнее, что мне нужно. — О, нет. — Саске усмехается, словно его веселит сама мысль о возможной причастности Орочимару. — Ты не сможешь организовать нападение даже на пенсионерку, что уж говорить о Наруто. — Наполнив три стакана ровно на треть, Саске краем глаза покашивается на Сакуру и берёт четвёртый. — Расслабься, — говорит он, — ты не входишь в круг подозреваемых. Пока. Уловив издёвку в его голосе, Кабуто вскипает не на шутку и порывается, чтобы вскочить, но ощутив прикосновение Орочимару, осекается, едва пошевелившись: он сжимает его колено, удерживая в узде, и, гневно сощурившись, смотрит на Саске. — Тогда к чему всё это? — Голос Орочимару пронизан раздражёнными вибрациями, но звучит спокойно, политично. — Я в ваши распри не лезу, тихо веду свои дела, а ты похищаешь моего человека, держишь его на стройке, избиваешь и изводишь. — По-другому встречи с тобой не добиться. — Саске поворачивается к ним и, пожав плечами, отпивает немного виски из своего стакана. — Ты чёртов садист. Саске кивает с наигранным пониманием, будто бы засчитывая слова Орочимару за оскорбление, и жестом велит Эри отнести поднос со стаканами на журнальный столик. Она всё это время стояла в дверях, тихо и неподвижно — Сакура даже не замечала её присутствия. Если Джуго, Суйгецу и Карин хотя бы изредка перешёптывались, напоминая о себе, то Эри словно возникла из воздуха в тот самый момент, когда пошевелилась. Расставив стаканы на столе, она, бросив быстрый взгляд на Сакуру, возвращается на исходную, вставая поодаль от Карин и других. Странная. — Я садист, — подтверждает Саске после затянувшейся паузы и опускается в своё кресло. — Не стану спорить, я склонен к некоторым извращениям, но ты… — Многозначительно зацокав языком, он усмехается. — Знаешь, Орочимару, а я ведь могу и обидеться. Уж кому-кому, но точно не тебе пристало разбрасываться подобными упрёками. — У меня иммунитет к гомофобским шуткам, Саске. — Упаси боже! — Изображая глубокую уязвленность, Саске округляет глаза и прикладывает ладонь к груди, отчего Сакура закатывает глаза. Он как типичный бандит, вылезший прямиком из фильма Гая Ричи. — Я ведь не мамонт какой-то, чтобы осуждать вас за предпочтения. Мне это неинтересно. — Поднеся краешек стакана к губам, Саске замирает, так и не отпив, и, чуть сузив веки, спрашивает: — И всё же, кто из вас сверху? Сакура выталкивает из груди короткий саркастичный смешок и, качнув головой, уводит взгляд в сторону. С каждым сказанным словом вектор их разговора уходит всё дальше от необходимой информации, и очевидно, что Саске делает это намеренно. Он дразнит Сакуру, изводит, чувствуя, как завихрившаяся интрига сверлит её нутро нетерпением. Удивительно, что она ещё держится, молчит, но не потому, что так сказал Саске. А потому, что сейчас это самое правильное решение. — Наша с Кабуто интимная жизнь тебя не касается, — с трудом сохраняя сдержанность, замечает Орочимару. — И хорошо, что не касается, — кивает Саске и показывает на нетронутые бокалы гостей. — Угощайтесь. — Мы, пожалуй, воздержимся. — Боишься, что отравлю? — Хитро ухмыльнувшись, Саске залпом допивает свой виски и морщится, сглатывая горечь. — Это будет очень негостеприимно с твоей стороны, — говорит Орочимару и вполглаза косится на перевязанную руку Кабуто. — К тому же, твои методы куда эффектнее. — Рад, что ты оценил, — польщённо отвечает Саске, — но до ваших мне ещё далеко. Кстати, как продвигаются дела с борделем? — Стрип-клуб, — поправляет Кабуто. — Интересная подмена понятий. — Саске закатывает глаза к потолку и хмурится. — Маркировка сотрудников, стерилизация и принудительное сношение с клиентами — разве всё это не относится к секс-рабству? — Мы никого не принуждаем, — с нажимом отвечает Орочимару, недобро щурясь. — Но раз уж ты такого мнения, то позволь напомнить, что до недавних пор ты был в числе завсегдатаев нашего борделя. — Отыскав повод садануть Саске посильнее, он мгновенно меняется в настроении, смакуя ещё несостоявшийся триумф. — А потом ты выкупил Карин и перестал к нам захаживать. Тут я тебя понимаю: клиенты всегда расхваливали её минет. Говорили, что во всём Токио не сыскать столь способной шлюхи. От безразличия и небрежности, с которыми Орочимару выплёвывает слова, кожу Сакуры обсыпает мурашками. Волоски на загривке приподнимаются, а стоит ей посмотреть на Карин, как к горлу подступает горький ком, который не сглотнуть и не выплюнуть. Сакура не читала газет, избегала смотреть новости, стараясь концентрироваться на немногом хорошем, что было в жизни: друзья, семья, саморазвитие; книги, спорт и учёба. Но теперь она поневоле сталкивается с реальностью, и стеклянный шар её маленького комфортного мира покрывается паутинкой трещин. Весь немыслимый вздор, который выверенно и чётко пересказывают бездушные дикторы новостных каналов, — правда. Людей похищают, насилуют и убивают. А самое ужасное, что делают это такие же люди. Взгляд у Карин ненавидящий, нацелен прямо в затылок Орочимару — она стоит позади вместе с напарниками и сама не замечает, как льнёт к ним, словно в поисках защиты. Джуго приобнимает её за плечи, чуть поглаживает, пытаясь утихомирить девятибалльный шторм, поднявшийся в её груди, хотя сам едва находит себе место. Суйгецу же почти не реагирует — суёт руки по карманам и отворачивается, удерживая ругательства за плотно сжатыми губами. У Карин жизнь толком не наладилась, да и вряд ли вообще наладится. Искорёженная как морально, так и физически она едва смогла отыскать прибежище рядом с Саске. Он протянул ей руку в самый сложный период, помог выбраться из грязи и гарантировал защиту. Но щупальца прошлого дотягиваются до Карин сквозь барьеры, выстроенные усилиями Саске, и ломают всё, что она с трепетом возводит на своих руинах. Карин глушит в себе неистовый крик, и кажется, что воздух вокруг неё вибрирует, рябя от ярости, скопившейся в клетке рёбер бесформенным ярко-красным сгустком. Почувствовав это, Саске еле заметно качает головой, мгновенно усмиряя её вихрь, но знает: если ему вдруг понадобится устранить Орочимару, то будет достаточно запереть его в одной комнате с Карин. Она его на лоскуты порвёт, хоть это её и не утешит совсем. Не сейчас и, возможно, не завтра, но Саске обязательно даст ей шанс поквитаться за прошлое и будущее, которого её столь безжалостным образом лишили. — Куда ей до тебя. — Саске выглядит раздражённым и не старается этого скрыть. — Уверен, Карин не составляет для тебя никакой конкуренции, ведь всем известно, что ты — самая искусная шлюшка на нашей арене. — Отвечая на твой предыдущий вопрос, — говорит Орочимару, всё же осмелившись взять стакан, — я предпочитаю быть сверху. А Саске только этих слов и ждал. Подавшись вперёд, он упирается локтями в колени и, презрительно сощурив веки, произносит угрожающе тихо: — Значит ты сильно удивишься, когда в один прекрасный день я поставлю тебя раком, засажу пушку тебе в зад и… Пуф! По лицу Орочимару пробегает нервная судорога — он отворачивается, морщит лоб, пытаясь совладать с тревогой, что поднимается внутри, сметая самообладание, которым он вечно хвастал невпопад, и крепче сжимает руку Кабуто. Тот шикает, втягивая воздух сквозь зубы, но не произносит ни звука, терпит, дожидаясь, пока Орочимару сладит с собой и своими эмоциями. — Зачем мы здесь, Саске? — чуть ли не цедит Орочимару. — Что ты хочешь знать? Улыбнувшись самым краешком рта, Саске расслабленно откидывается в кресле и отвечает: — Всё то же, что и ты. Думаю, Сакуре тоже будет интересно послушать. — Он скашивает на неё взгляд и едва подавляет смешок, встретив растерянность, что всё это время пряталась за тонкой ширмой напускной уверенности. — Расскажи нам, как именно Кизаши Харуно связан с моим горячо любимым дядюшкой? На секунду все процессы жизнедеятельности резко останавливаются — Сакура застывает, приоткрыв губы, и чуть заметно качает головой, отказываясь верить собственным ушам. — Ничего конкретного мне неизвестно, — отвечает Орочимару , — знаю лишь, что Мадара содействовал развитию бизнеса Кизаши в Америке, и полагаю, они сотрудничают. — Вряд ли дядя стал бы сотрудничать с господином Харуно, если бы не преследовал собственную выгоду, как считаете? Сакура рефлекторно касается ключиц, царапает кожу в поисках цепочки от кулона и опускает дрожащие ресницы, не нащупав её, — Саске забрал. — Верно, — вносит свою лепту Кабуто. — Мы подозреваем, что его интересуют фармацевтические фабрики господина Харуно, ведь ни для кого из нас не секрет, чем именно занимается Мадара. Изготовление наркотиков в промышленных масштабах… Не выдержав, Сакура подрывается с места, собирает трясущиеся пальцы в кулаки, вонзаясь ногтями в ладони, и поочередно рассматривает лица каждого из присутствующих. Бред. Все их слова, каждый звук и даже вдох кажутся ей немыслимой чепухой. Её отец никогда не стал бы заниматься подобным, и сейчас, находясь в окружении всех этих людей, Сакура словно единственная верующая на ежегодном консилиуме атеистов. Она не возводила отца на недостижимый пьедестал идеального мужчины: он травил дурацкие анекдоты, курил, срывался и косячил; громко смеялся и часто выпивал; пропадал на работе и порой забывал важные даты, — но он всегда оставался папой. Возможно, её отец не является образцом безупречности, но, зная его как свои пять пальцев, Сакура может со всей присущей ей уверенностью заявить, что Кизаши ни при каких условиях не стал бы рисковать безопасностью своей семьи и втягиваться в опасные авантюры ради грязных денег. — Что такое, красавица? — спрашивает Саске, поглядывая на Сакуру снизу-вверх. — Тебе есть что добавить? Он велел ей молчать, быть покладистой, а теперь открыто провоцирует, потому что знает — бесполезно. Уж слишком великую честь она ему окажет, если издаст хотя бы писк в его присутствии. И это раздражает, но в какой-то степени импонирует, а в какой-то — заводит: Сакура так долго упирается, оглушая строптивым молчанием, играя странную игру, в которой Саске намерен выиграть, не зная правил. Но не здесь. И не сейчас. — Видимо, у Мадары и господина Кизаши возникли некие разногласия. — Саске достаёт из кармана брюк пачку сигарет, прикуривает и глубоко затягивается, выдерживая долгую паузу. — Сакура вернулась в Токио совсем недавно, но уже с первого дня за ней была организована оперативная слежка. Две машины посменно патрулировали местность вокруг дома, где она проживала с подругами. Я пробил номера и выяснил, что они оформлены на небезызвестную организацию «Цукуёми». — И ты решил вмешаться. — Орочимару усмехается, пафосно аплодируя мнимому героизму Саске. — Браво! В очередной раз ты бесстыже демонстрируешь нам своё благородство. Судя по всему, взгляды на благородство у Сакуры и Орочимару кардинально отличаются. Ей хочется расхохотаться ему в лицо, рассказать про шприц со снотворным и подвал, — но мешает оцепенение, в которое ввергло внезапное осознание: машина, что преследовала её в день похищения и накануне, принадлежит вовсе не Саске, а загадочному партнёру её отца… Путаница какая-то — целый клубок событий и следствий, накрепко сплетённых в нечто невнятное. От всего этого кружится голова. Пошатнувшись словно от удара, Сакура рушится на диван и пусто смотрит вперёд: то ли на Кабуто, то ли сквозь. Если всё услышанное здесь является правдой, — во что Сакуре верится с трудом, — то ей и её семье грозит опасность. Саске наклоняется к столику и стряхивает пепел с сигареты в хрустальную пепельницу. — Я не планировал её спасать, — говорит он и вновь затягивается. — Это вышло случайно. — Повернувшись к Сакуре, Саске щурится, вынимает сигарету изо рта, зажав меж пальцев, и ухмыляется. — Но если захочешь меня отблагодарить, я возражать не стану. Сакура ожидаемо игнорирует его двусмысленную шутку — хватает стакан с виски и одним махом заливает в себя всё до последней капли. Но никакого облегчения, которым люди как правило оправдывают тягу к алкоголю, не наступает — только горечь, расползшаяся по глотке горячей магмой, и сухость, возникшая на языке. Кашлянув, Сакура жмурится, зажимая рот ладонью, и судорожно тянет носом. Если всё происходящее — шутка, то очень плохая. Отец Сакуры даже в помыслах не способен кому-либо навредить, — он и мухи не тронет, — а тут ему присваивают репутацию безбашенного мафиозника, который вдобавок торгует наркотой. Сюр какой-то. Чистейший абсурд, не признающий ни рассуждений, ни банальных попыток разобраться, ибо тщетно. Да и разбираться теперь, честно говоря, совсем не хочется. Хочется к семье, в дом, где папа сидит во главе стола и рассказывает несмешные шутки, а мама хлопочет на кухне, умоляя его смеяться потише, потому что у неё снова мигрень… А если не шутка? От одной мысли вены иссыхают, и воздух густеет, не пробиваясь в лёгкие; приоткрыв губы, Сакура пытается втянуть хотя бы глоточек, но она словно в вакууме: каждый вдох обжигает носоглотку до волдырей. В уголке глаза зудит слеза, и Сакура быстро смахивает её пальцами. Нельзя давать слабину. — Но при чём здесь нападение на Наруто? — вдруг подаёт голос Кабуто. — Хороший вопрос, — Саске говорит тоном, которым можно поощрить кота, не промахнувшегося в лоток. — Видишь ли, у вас для такого кишка тонка, а Данзо не стал бы рисковать, убирая какого-то там Наруто. Мадара? Ему по душе пальба и взрывы, спецэффекты любит, поэтому отметаем сразу. Остаётся только… — Кизаши, — задумчиво подхватывает Орочимару. — А прежде у вас бывали поводы для стычек? — Мы с ним знать друг друга не знаем, но повод есть. Красивый такой, зеленоглазый повод. Сакура выбивается из течения их разговора, мотает головой, и мягкий дурман, подёрнувший мысли, тяжелеет. Не следовало ей пить на голодный желудок. — Хочешь сказать, что Кизаши знает о похищении Сакуры? — Орочимару вздёргивает бровь. — Вполне вероятно. — Саске наклоняется к столику и вкручивает окурок в дно хрустальной пепельницы, выдыхая дым из краешка губ. — Едва ли я внушаю господину Харуно должное доверие, что разумно: я бы на его месте также не стал мне доверять. К тому же, я — Учиха, и дядя мой, к сожалению, тоже. — А что если у них нет никаких разногласий? — предполагает Кабуто. — Что если Кизаши просто беспокоился за свою дочь и попросил Мадару за ней проследить? — В таком случае, я попал в весьма неловкое положение. — Пожав плечами, Саске сконфуженно скалится и разводит руками. — Упс. Думать становится всё сложнее, и Сакура, громко выдохнув, потирает лицо руками и смотрит на стакан, предназначенный для Кабуто. Плохая идея. Очень плохая идея. Но других просто нет. Саске краем глаза замечает её движение, пытается упрекнуть взглядом, одёрнуть, но Сакура уже пьяна и не способна распознать его укор — она и в трезвом уме не стала бы ему подчиняться. Взяв стакан, Сакура делает крохотный глоток, морщится и залпом допивает остатки со дна. Саске чуть слышно цокает языком. — Допустим, ты прав, — аккуратно произносит Орочимару, — Мадара преследовал Сакуру, чтобы насолить Кизаши, а ты его опередил. Класс. Молодец. Но при чём здесь мы? Моргнув, Саске переключает внимание с Сакуры на Орочимару и вскидывает брови, будто не понимая вопроса. — О, а вы ещё не догадались? — говорит он. — Ты ж трепло несусветное. Иди и пусти слушок, чтобы все в наших кругах узнали о провале Мадары. А то что-то слишком тихо он сидит. — И всё только ради этого? — Орочимару чеканит каждый звук сквозь стиснутые зубы. — Хочешь подразнить старого льва? — Мне нравится твоя аналогия. — Саске улыбается, склонив голову набок. — Ведь всем известно, что делают со старыми львами в джунглях. — Их выгоняют. — Убить будет куда проще, не находишь? Впав в размышления, Орочимару прокусывает щёку изнутри. Он привык действовать осторожно, продумывая свои ходы на десять шагов вперёд, чтобы не нарваться на проблемы, но любопытство порой сильно обременяет его предусмотрительность. Орочимару очень нравится следить за происходящим с первых рядов, словно зритель в иммерсивном театре, быть в курсе всех событий и так или иначе влиять на их течение, оставаясь на безопасной дистанции — на своей территории. Тут Саске удалось его переиграть и вытащить на сцену: поворот с похищением и пытками Кабуто вынудил Орочимару пойти на риск и выйти из тени. Теперь ему остаётся лишь одно — импровизировать. Посмотрев на Сакуру, Орочимару проводит языком по свежей ранке на слизистой щеки и, недолго подумав, кивает. — Хорошо, — говорит он, поднимаясь с дивана, — я передам всё Данзо, а уж он позаботится об остальном. — Рад, что мы поняли друг друга. Саске встаёт следом, и Сакура, слабо соображая, повторяет всё за ним. Но стоит ей оказаться на ногах, как комната вдруг расплывается и растягивается в стороны. Пошатнувшись, Сакура прикладывает ладонь ко лбу и едва не падает — благо у Саске нет проблем с реакцией. — Так, красавица, держу тебя, — голос его мягкий, почти заботливый, но в глазах нет ни капли тепла. Приобняв Сакуру, он надёжно прижимает её к своему плечу и обращается к экономке: — Эри, будь добра, покажи нашим друзьям выход. Проморгавшись, Эри шумно сглатывает. Уголки её обсохших губ дёргаются в намёке на вежливую улыбку и тут же опускаются, не оформив её в должном виде. — Прошу за мной, — тихо произносит она, проходя вперёд. Орочимару оборачивается на Саске через плечо, бросает последний взгляд на Сакуру и, беззвучно усмехнувшись, хищно проводит языком по верхнему ряду зубов. Кабуто хорошо знаком с этим выражением лица, и опыт, обретённый за долгие годы работы на Орочимару, рождает внутри неприятную догадку, которую опасно произносить вслух, пока они находятся в стенах дома Саске. Остановившись напротив входной двери, Орочимару суёт руки в карманы брюк и внимательно следит за действиями Эри: она достаёт связку ключей из широкого кармана передника и перебирает их трясущимися пальцами, выискивая нужный. — Вы боитесь нас, Эри? — спрашивает Орочимару, присматриваясь к ней с прищуром. Ключи звенят. Эри качает головой. — Это хорошо, — кивает Орочимару, — ведь я хотел попросить вас об одной услуге. Кабуто выдыхает, прикрывая веки. Прежде у него никогда не возникало сомнений в рациональности Орочимару: он всегда действовал осторожно, чётко, как прирождённый дипломат, но редкие скоропалительные решения, которые он принимал без предварительных размышлений, отличались особым риском, хоть и не приводили к фатальным последствиям. Пока. Звон прекращается. Нахмурившись, Эри поднимает взгляд на Орочимару. — Услуга? — Вижу, Саске вам очень доверяет, — замечает он, — у вас есть ключи от дома и от всех комнат, а значит, и от комнаты Сакуры тоже, верно? Эри по привычке касается своей серёжки и тянет мочку уха вниз, старательно отводя глаза. Ей здесь никто не доверяет и уж тем более Саске, что абсолютно и полностью взаимно, однако это не умаляет её предубеждений на счёт Орочимару. Если он не нравится Саске, то на то должна быть причина куда существеннее, чем содержание борделя. — Вы ошибаетесь, — мягко отвечает Эри и поворачивается к двери. Вставив ключ в замочную скважину, она со скрежетом его переворачивает, но замирает в оцепенении, когда слышит: — У него ваш взгляд. — В сфере манипуляций с Орочимару никто даже не помыслит состязаться: он знает, куда надавить, чтобы получить желаемое. — Глаза отцовские, но сам взгляд… Сжав дверную ручку, Эри жмурится, и плечи её чуть заметно подёргиваются от сдерживаемых рыданий. Больше двадцати лет прошло, а боль всё не затихает, словно каждый год сдирает запёкшуюся шкурку с раны. Если время и лечит кого-то, то Эри оно только калечит. Утерев слёзы, она оборачивается на Орочимару через плечо. — Чего вы хотите?

хХх

Теперь походка не такая плавная и совсем не уверенная: двух стаканов оказалось вполне достаточно, чтобы дезориентировать Сакуру, однако её упрямство напрочь отказывается поддаваться алкоголю. Пьяная, она кое-как стоит на ногах, всё пошатывается, порываясь уронить себя на пол, и даже в таком состоянии продолжает брезговать помощью Саске. Он протягивает к ней руку, чтобы приобнять и подвести к лестнице, но Сакура выворачивается, едва пальцы его касаются талии. Саске вскидывает руки, отступая на шаг, и ухмыляется, щуря глаза, как кот под солнцем. — Твоё упорство не может не восхищать, — замечает он, пятясь вверх по лестнице. Сакура идёт навстречу, не поднимая глаз: всё её внимание сосредоточено на собственных шагах. — Но, признаться честно, я был слегка разочарован, когда ты отреклась от своих принципов ради краткосрочного забытия. Слова Саске отдаются в голове нечленораздельным эхом: резонируют от стенок черепа и смазываются, отчего Сакура не сразу понимает их смысл. Нахмурившись, она продолжает идти, крепко держась за перила. — Я предполагал, что новость о любимом отце тебя огорчит, но и не надеялся, что настолько. — Не прекращая своих чёрствых комментариев, Саске следит за каждым движением Сакуры, продолжая слепой подъём. — Печально, ведь до недавних пор ты и капли в рот не брала. Гневно взглянув на него исподлобья, Сакура ускоряется. Будь у неё хотя бы мизерный шанс изувечить его ирреально красивое лицо, она воспользовалась бы им при первой же возможности — настолько его ненавидит. Стиснув зубы, Сакура глубоко вдыхает, надувая лёгкие, как латексный шарик, задерживает воздух и медленно выдыхает, считая оставшиеся ступеньки: один, два… пять… Она спотыкается на последней и падает прямиком в подготовленные объятия Саске. — Ну-ну, сладкая, неужто тебя размотало от двух стаканов? — говорит он, подавляя смех, что мягко рокочет в груди. Сакура морщит нос, пытаясь оттолкнуть Саске: одно ощущение его рук уничижает её в собственных глазах. Она лягается, шипит, брыкается, демонстрируя своё негодование без слов. В какой-то момент её терпение лопается, и губы недобро размыкаются в оформившемся слоге, который тут же растворяется в воздухе — Саске прикладывает палец к её приоткрытым губам и качает головой. В этот момент он выглядит слишком серьёзным. — Хватит на сегодня разочарований, — шепчет он, рассматривая её из-под полуопущенных ресниц. — Ты не для того столько боролась, чтобы сдаться из-за какого-то виски. Пускай и очень дорогого… От неожиданности Сакура рвано выдыхает, и её нижняя губа дёргается, — Саске чувствует это слишком остро: от точки соприкосновения её губ с его пальцем расходятся волны фриссонов, что бегут к лопаткам и собираются в пояснице. Другая его рука по-прежнему лежит на её талии, прогревая сквозь тонкое платье, и Сакуре кажется, что отпечаток его ладони останется на ней ожогом. — Я тебя сейчас отпущу, — произносит Саске, ослабляя хватку, но не убирая руку совсем, — а ты не ёрничай. Обопрись на моё плечо, и я провожу тебя до комнаты. У Сакуры в голове скоп невнятных мыслей, каждая из которых тяжелее другой, и ни одна из них не укладываться на весы, где на соседствующей чаше трепыхается благоразумие. Это всё нужно переварить, понять и разложить по полочкам, но сейчас Сакура слишком слаба даже для того, чтобы сопротивляться Саске, и дело здесь совсем не в алкоголе. Вся её воля плющится под прессом морального и психологического давления. Но, как бы постыдно ни было это признать, Саске прав: Сакура не для того столько терпела, чтобы сдаться на полпути. Отпихнув его протянутую руку, она расправляет плечи и, состроив крайнюю степень безразличия, решительно движется вперёд. Саске закатывает глаза, но краешек его губ вздрагивает в намёке на усмешку — это было предсказуемо. Включив свет, Сакура опускается на край кровати и недовольно вздыхает, когда Саске просачивается в комнату следом. Он подпирает косяк плечом и обводит комнату усталым взглядом, прежде чем начать: — Мне, возможно, стоит посвятить тебя в положение дел, но, буду откровенен, я и сам мало что в них понимаю. Одно могу сказать наверняка: твой отец не представляет, с кем он связался. Сакура скидывает туфли, суёт ноги под одеяло и ложится, отворачиваясь к окну, словно и не слышит ничего из всего, что говорит Саске. Но она слышит. Слушает. — Хочется верить, что мои предположения ошибочны и никаких проблем с Мадарой у твоего отца не наблюдается, но и при этом раскладе существует неотвратимая угроза для тебя и твоих близких. Вопрос лишь во времени её реализации. Как только господин Харуно перестанет приносить пользу, Мадара пустит вас в расход, и я сейчас ни в коей мере тебя не запугиваю. Я лишь предупреждаю. Ничего не ответив, Сакура шуршит, потираясь щекой о подушку, и сверлит пустым взглядом точку, выбранную неосознанно. Внутри почему-то пусто-пусто и в то же время — как-то шумно. Ни страха, ни паники — ничего из того, что принято переживать в минуты подобных открытий, — только домыслы. Будто организм, изведённый происходящим, вошёл в режим энергосбережения, не желая растрачивать ресурсы на неподконтрольные ему обстоятельства. Сакура не в том положении, чтобы влиять на ход событий — она взаперти. А её близкие в опасности, но и это не пугает: ощущение собственной беспомощности блокирует доступ к банальной тревоге за близких и родных, которым невдомёк об угрозе, притаившейся в тени. Если, конечно, Саске не лжёт… Но как это проверить? Сакура не может просто взять и довериться ему — на то нет никаких причин, а вот предрассудков и предубеждений на обратное — более, чем достаточно. — О подругах не беспокойся, — вдруг говорит Саске, проходя в глубь комнаты и останавливаясь рядом с прикроватной тумбой, — за ними присматривают мои люди. Будто мысли прочитал... Сакура хмурится, ощутив его приближение за спиной, и тут же прикрывает веки, притворяясь спящей. Саске беззвучно усмехается и, взглянув на её неприкрытые плечи, шумно вздыхает. Защемив край одеяла в пальцах, он подтягивает его к подбородку Сакуры. — И для кого я тут распинался, — качает он головой. Брезгуя его заботой, Сакура нервно ёрзает и морщит нос, чем едва себя не выдаёт, но внимание Саске привлекает кое-что другое: на прикроватной тумбе лежит тоненькая книга. «Маленький принц». Взяв книгу, Саске рассматривает верхний обрез и, заметив загнутый уголок, открывает её в обозначенном месте — на десятой главе. Мозг машинально компилирует логическую цепочку, и звенья её выстраиваются, как строки кода, где книга — та самая переменная, после которой сознание выдаёт верный результат. А результат таков: чёртов Джуго конкретно облажался, посчитав, что тайное так и останется неявным. Саске стискивает зубы до образования желваков, бросает на Сакуру сердитый взгляд и тут же отводит, кривясь словно от удара колюще-режущим в спину. Джуго никогда не был «любимчиком» — подобная категоризация не в привычках Саске, — но он был лучше остальных. Джуго был честным, преданным, и Саске вполне мог доверить ему собственную жизнь — уже доверял и не раз. Выходит, что зря? Сжав корешок книги, Саске выходит из комнаты, и Сакура, услышав щелчок дверного замка, брыкается, как истеричный подросток. Пинает одеяло и сбрасывает его на пол. Шумно выдохнув, она садится, обнимая колени, и раскачивается взад-вперёд, кусая шелушащиеся губы. Если вся полученная сегодня информация — ложь, то очень грамотная, ибо Саске предусмотрел всё, чтобы перетянуть Сакуру на свою сторону, которая, судя по его рассказам, светлее той, где находится её отец. Ещё и о подругах позаботился, людей к ним приставил… Кого? Тех самых, из клуба? Филигранная работа — наверняка всё было спланировано задолго до возвращения Сакуры в Японию, а это определённо не балл в пользу Саске, ведь получается, что следить за ней он начал раньше некоего Мадары. И что за Мадара? Сакура запускает пальцы в волосы, массируя кожу головы, словно может простимулировать мысли, но все они растворяются в алкоголе, как шипучка в стакане, убивая желание разбираться в этой канители событий. Сейчас больше всего хочется простого, человеческого домой. Сглотнув ком, запульсировавший в горле, Сакура шмыгает носом и стирает слёзы, подступившие к ресницам. Всю свою беспечную жизнь она была сильнее собственных оправданий, а все неудачи, встречавшиеся ей на пути к цели, расценивала как полезный опыт, который, если не учит, то закаляет. Но нынешние обстоятельства её ломают. Настолько, что уже не хочется думать. Сакура вновь ложится, съёживается комочком и крепко жмурит веки, насильно вгоняя себя в сон, но не укрывается — Саске трогал одеяло.

хХх

Прошло около часа с момента, как Саске уехал в офис, а от Орочимару всё никаких новостей. У Эри сложные отношения с гаджетами, её потолок — стиральная и посудомоечная машинки, значительно упрощающие её работу в доме Учихи, но к ним, как правило, прилагаются подробные инструкции и советы по эксплуатации. С телефонами всё иначе. Сверстницы Эри владеют цифровой магией куда лучше: их обучали прошаренные дети, для которых смартфон не просто средство связи, а продолжение личности. Своего ребёнка Эри не видела уже слишком давно. Присев на диван в гостиной, она держит телефон в вспотевших ладонях и проверяет настройки: звук включён на полную, экран светит ярко, а режим «не беспокоить» деактивирован. Шторка уведомлений кишит рассылками с YouTube и надоедливой рекламой с женских форумов: «Моему мужу 65, он барабанит меня по 5 раз в день! Перед близостью он съедает 1 чайную ложку…» Закатив глаза, Эри страдальчески вздыхает и блокирует экран. Беспокойство вибрирует в каждой клеточке и резонирует во всём теле, проявляясь внешне — Эри трясёт ногой, кусает губы, посматривая на входную дверь. Отъезд Саске не был спланирован заранее — обычно он уезжал в офис с утра и оставался там до позднего вечера, а сейчас — глубокая ночь. Его отсутствие как нельзя играет на руку, ибо выполнить поручение Орочимару, пока Саске находится дома, было бы невозможно: он часто просыпается от кошмаров и бродит по дому с бутылкой дорогого бурбона, болтая несвязный вздор заплетающимся языком. В такие моменты Эри искренне его жалеет, но, вспоминая о грязных словах, которые Саске, не брезгуя, выплёвывал в её адрес с первого дня их встречи, она с лёгкостью затаптывает сантименты и возвращается ко сну в своей уютной комнатушке. В этом доме Эри держится лишь на пустых надеждах вернуть себе сына. Найти его своими силами она не сможет — нет ни информации, ни связей. Есть только Саске — меньшее из зол, в числе которых Данзо и Орочимару, но эффективное: Саске не пожалеет собственной жизни, лишь бы добраться до Мадары и вспороть ему глотку. Хотя эффективным он казался до недавних пор. Годы нескончаемых поисков так и не привели Саске к цели, а Эри устала ждать, и шаг, на который она сейчас идёт — крик отчаяния. Телефон на её коленях коротко пиликает, и Эри, вздрогнув, смотрит на вспыхнувший экран.

Неизвестный номер: Сейчас.

Вскочив с места, Эри на удивление резво бежит к лестнице и направляется к комнате Сакуры. Внезапный шум и всполох света вырывают из ласковых объятий полудрёмы, выкидывая обратно в реальность, из которой хочется бежать. Приподнявшись на локтях, Сакура хмурится, рассматривая застывшую в дверном проёме фигуру сквозь склеивающиеся веки. — Я помогу тебе, — говорит Эри, подходя к её кровати. — Идём. — Ч-что? — У Сакуры кружится голова. Замычав, она прижимает ладонь ко лбу, пытаясь отличить происходящее от сна, и поднимает мутный взгляд на Эри. — Но как? Времени на подробные объяснения нет. Эри судорожно выдыхает, присаживаясь напротив Сакуры и тянет уголки губ в ободряющую улыбку, лишённую искренности. — Просто доверься мне, — шепчет Эри, по-матерински растирая её колени, — хорошо? И Сакура ей верит. Сейчас она и дьяволу поверит. Длинная вереница дверей растягивает коридор, утрируя недомогание, но Сакура не отстаёт и спешным шагом следует за Эри, придерживая неудобные туфли. Сердце, преисполненное противоречивыми радостью и смятением, неистово клокочет, отбивая рёбра, и всякие подозрения теряют силу перед предвкушением скорой свободы. Помощь пришла откуда не ждали: Сакура чуть ли не кожей осязала неприязнь, которую Эри питала к Саске, но на какое-либо содействие с её стороны не рассчитывала. Эри в этом доме, словно призрак, привязанный к месту гибели, — просто существует и ни на что не влияет. Куда больше, чем помощи, Сакура ждала от неё подвоха: взгляд у Эри совсем пустой, холодный, а оттого и загадочный. Казалось, она преследует свои скрытые цели, а Сакура для неё — очередное лицо среди множества тех, кого Саске так же держал в плену; пустяк, который не требует внимания. Однако теперь её тощая фигура источает спасительный свет, будто маяк, вселяющий надежду в кромешной тьме. В самый сложный час, когда Сакура уже была готова сдаться, Эри появилась и протянула ей руку, несмотря на вероятную кару. Саске этого так просто не оставит. Остановившись у двери, Эри стягивает с вешалки свой чёрный плащ и протягивает Сакуре. — Когда выйдешь, поверни направо и иди, пока не увидишь будку охраны, — инструктирует Эри, — там, за шлагбаумом, тебя будет ждать машина Орочимару. Сакура застывает, накинув плащ на плечи. Маяк гаснет. — Орочимару? — От ужаса у неё леденеют пальцы, а на лбу проступает холодная испарина. — Нет, — выдыхает Сакура, — нет-нет, я не могу… — Можешь. — Эри хватает полы плаща и запахивает их, туго затягивая ремень. Ей не хватает ни времени, ни терпения, чтобы выслушать и усмирить поток панических доводов Сакуры. Откровенно говоря, Эри на них плевать. — Это единственный выход. — Он опасен. — Трясущимися, почти онемевшими руками, Сакура зачёсывает волосы назад и колеблется на месте, не зная, в какую сторону броситься: на волю или обратно в клетку. — Я-я… нет, я лучше пойду… лучше… Проклятье! — Послушай! — Рассердившись, Эри с силой стискивает плечи Сакуры и цепляется за её взгляд. — Я понимаю твой страх, но другого шанса у тебя не будет. — Я могу сесть в такси, — растерянно шепчет Сакура, срываясь на жалобный писк. — Могу вернуться домой и… — И уже завтра Саске окажется на пороге твоего дома, — обрывает Эри. — У Орочимару есть план: он спрячет тебя на время, а потом отправит к родителям, и там тебя уже никто не найдёт. Она не врёт: по крайней мере, Орочимару обещал, что всё будет именно так. — А Мадара? М? От упоминания его имени у Эри язык присыхает к нёбу. Беззвучно шевеля губами, она ищет убедительный предлог, чтобы опровергнуть сомнения Сакуры, и, вскинув брови, спрашивает: — Ты что, действительно поверила в бредни Саске? — Эри усмехается и с деланным снисхождением качает головой. — Разве позволил бы тебе отец вернуться в Японию в одиночку, если бы этот Мадара был так опасен? — Нет, — озадаченно отвечает Сакура и, просияв, кивает: — Мой отец не стал бы даже связываться с ним. Возможность выйти на свободу опьяняет и травит рассудок — как наркоманка в ломке, Сакура тянется за желаемым, отвергая аргументы, что вопят в закоулке сознания. — Ну разумеется! — Эри щурит глаза, искрящиеся от навернувшихся слёз, ведь у неё, в отличие от дилеров, есть совесть — правда, сейчас её голос звучит так слабо и немощно, что почти неслышно. — Поверь, у меня нет причин желать тебе зла. — Я знаю, — произносит Сакура, — вы бы не стали мне вредить… Да? Эри отвечает не сразу — отвернувшись к двери, она вставляет ключ в замочную скважину и, помедлив, поворачивает его. — Конечно… Оказавшись во дворе, Сакура запрокидывает голову и с жадностью затягивается свежим лесным воздухом. Влажная земля чавкает под босыми стопами, просачивается между пальцев, но Сакура, пощадив собственное время, ступает вперёд не обуваясь. Прикрыв за собой калитку кованого забора, она ускоряется, следуя заданному маршруту: направо и вперёд до будки охраны. Тревога подгоняет, словно живое существо, дышит в затылок, преследуя мнимыми шагами, и Сакура постоянно оборачивается в страхе обнаружить за собой Саске — кажется, что он может материализоваться из неоткуда. До шлагбаума она добирается бегом, осматривается по сторонам и, никого не обнаружив, разочарованно стонет, сгибаясь пополам. Во рту совсем сухо, и каждый новый глоток воздуха мерзко елозит в глотке, будто оставляя кровавые разрывы, — Сакура морщится и сплёвывает вязкую слюну. Мелкая морось накрапывает, как из пульверизатора, оседает на лице, примерзая к коже. Обняв себя за плечи, Сакура нервно переминается с ноги на ногу, разгоняя кровь. За спиной у неё вспыхивает белый свет дальних фар — он облизывает стволы высоких сосен и застывает, выхватывая серую завесу неосязаемого дождя, капли которого теперь мерцают, словно тысячи стеклянных игл. Свет бьёт по глазам — Сакура щурится, высматривая фигуры, притаившиеся в тёмном салоне автомобиля, и несмело подходит ближе. — Гхм… прошу прощения, — робко произносит она, наклонившись к опущенному стеклу, — вы ведь от Орочимару, да? Водитель не издаёт и звука — отворачивается и пусто смотрит перед собой, игнорируя её присутствие, и тогда отвечает молодой человек с пассажирского сиденья: — А ты — Харуно Сакура? — Вид у него болезненный: бледная кожа, мешки под глазами и странный, склизкий взгляд, холодящий внутренности. Сакура кивает. — Садись. Голос ровный, почти безэмоциональный. Не просьба и даже не приказ — просто инструкция, будто других вариантов не существует и вовсе. Сакура мешкает, вросши в землю с корнями, и оглядывается на дорогу. Вернуться назад — всё равно, что сдаться и собственноручно запереть за собой дверцу клетки, как выдрессированный зверёк, но эти люди… Присмотревшись к водителю, Сакура испуганно отшатывается, провоцируя его на хриплую усмешку, незаметную сквозь бинты, облепившие половину лица. — Что такое, малышка? — В уголках его глаз трескаются морщинки. — Дар речи потеряла? — Не пугай её, Досу, — одёргивает второй и, посуровев во взгляде, вновь обращается к Сакуре: — Садись в машину. — И куда же вы меня отвезёте? — полушёпотом лепечет Сакура. Водитель — Досу — хмыкает, закатывая глаза, и нетерпеливо тарабанит пальцами по верхушке руля, но молчит, предоставляя слово напарнику. — Не бойся, — говорит он, — господин Орочимару велел нам доставить тебя в целости и сохранности. — Куда? — настаивает Сакура. Не нравится ей всё это. — Подальше отсюда. — Он склоняет голову вбок, оценивая её реакцию. — Ты ведь этого хочешь? Она не отвечает. Всё нутро протестующе сжимается, требуя отступить, вернуться, и Сакуру воротит от одной мысли, что логово Учихи начинает казаться безопасным местом. Досу продолжает стучать по рулю, присвистывая странную мелодию под нос, и отстранённо смотрит на опущенный шлагбаум. Охранника в будке нет, как и ожидалось. — Ну так что, малышка? — спрашивает Досу. — Едешь с нами или хочешь дождаться, пока он тебя найдёт? Он. Сакуре не нужно уточнять, кого он имеет в виду. Её прошибает холодный пот — Саске может обнаружить её пропажу в любой момент, и если он придёт сам… Вклинившись серьёзным взглядом в лицо мужчины на пассажирском сиденье, Сакура судорожно произносит: — Если вы врёте… — Не врём, — перебивает он, с вызовов рассматривая её лицо. — Садись. Секунда растягивается в вечность. Сакура сглатывает, протягивая трясущиеся пальцы к холодной ручке двери, и ныряет в прокуренный салон. — Умница. Досу слабо качает головой: эта задержка выела ему все нервы. — Теперь можно ехать, — выдыхает он. Сакура жмётся к двери, соблюдая дистанцию между собой и не представившимся попутчиком, и невольно обнимает саму себя, заворачиваясь в хрупкий кокон. Эдакий самообман — вроде кислородных масок в брюхе фаршированной людьми железной птицы, что парит на высоте девяти тысяч километров. Сакура часто летала на самолётах, но даже в них, беспомощная и вынужденная доверять без возможности контролировать процесс, она чувствовала себя в большей безопасности, чем сейчас. — Меня зовут Заку. — Отсветы дорожных фонарей вспыхивают на его лице, будто пытаясь перелистнуть сальную гримасу, но тщетно. — Заку Абуми. Под кожей Сакуры — от пальцев ног и до самой макушки — ползут мурашки: они перекатываются тяжёлыми и липкими комьями, словно личинки, жадно выгрызающие себе место в её плоти. Сглотнув дискомфорт, Сакура робко кивает и отводит взгляд к окну, чтобы больше не видеть физиономию Заку, но ощущение клейкого взгляда не даёт расслабиться. — И куда же мы едем? — с трудом одолев дрожь в голосе, спрашивает Сакура. — Разве господин Орочимару не рассказал тебе? — губы Заку изгибаются в ухмылке. Сакура собирает трясущиеся пальцы в кулаки на случай, если ситуация примет экстремальный оборот, и едва заметно качает головой. — Нет, он ничего не говорил. — Знать о том, что Орочимару с Сакурой и словом не обмолвился, им необязательно. — А должен был? Досу слабо хмыкает, подсматривая за её отражением в зеркале заднего вида, но от комментариев воздерживается. — Орочимару никому и никогда ничего не должен, — отвечает Заку, ничуть не меняясь в лице. — Тебе следует это запомнить, если, конечно, не хочешь отправиться на какую-нибудь Porta Potty. Сакура морщится, не совсем понимая, о чём идёт речь, и покашивается на Заку краем глаза. — Ты не ответил на вопрос, — напористо напоминает она. — Куда. Мы. Едем. Заку выдерживает паузу, продолжая рассматривать Сакуру сквозь щели хитро суженных век. — Не бойся, — произносит он, — это всего лишь маленький обряд инициации. И тут Сакуру резко бьёт осознанием: она вспоминает слова Саске — что-то про клеймо и стерилизацию — и решительно хватается за дверную ручку, лихорадочно дёргая её на себя, но впустую — заперто. — Останови машину! — Сакура со всей дури бьёт по стеклу, дробя костяшки в крошево, и кричит: — Выпусти! Живо! От её криков у Досу совсем разболелась голова — он гневно стучит кулаком по рулю и рявкает: — Заку, мать твою, заткни эту суку! — Да я пытаюсь, чёрт возьми! Пытаюсь! — Заку берёт Сакуру в охапку, взваливает на себя и придавливает ладонь к её губам. — Успокойся! Сакура мычит, конвульсивно дёргается, запрокидывая голову, чтобы ударить Заку затылком, но он предусмотрительно утыкается подбородком в её плечо, уклоняясь. Сакура сдавленно хнычет. Её сердце ломится прочь из клетки рёбер, колошматя в невменяемом ритме, словно хочет загнаться и умереть до того, как его запятнают. Словно смерть — единственный путь к спасению. Никогда прежде Сакура не чувствовала себя такой раздавленной и беспомощной — даже взаперти ей не доводилось испытывать и половины от этого отчаяния. Она находила в себе силы, вела борьбу — тихую, холодную, но по-своему практичную борьбу, — и не сдавалась. Не сдастся и сейчас. Если сам Учиха Саске не смог её сломить, то кто эти двое? Шумно задышав, Сакура прикрывает веки и смиренно мякнет в объятиях Заку, дожидаясь, пока сердце сбавит свой неистовый темп. Она кивает, обещая быть послушной, и Заку, уловив это движение, расслабляется, ослабляя давление ладони на её губах, но не убирая. И тогда Сакура его кусает. — Дрянь! — шипит Заку, одергивая руку, и широко округляет глаза, вытаращившись на Сакуру, как чёртов психопат. — Да что там у вас творится?! — вопит Досу, подглядывая за ними в зеркале. — Ты что, с девчонкой справиться не можешь?! Сакура затравленно вжимается в дверь, словно может просочиться сквозь и выбраться — настолько пугает её взгляд Заку. — Я справлюсь, — слишком спокойно отвечает он и подбирается ближе — медленно, потому что добыча никуда не ускользнёт. Она в ловушке. — Не прикасайся! В панике Сакура пинает его в грудь грязной пяткой, рассчитывает увеличить дистанцию, но просчитывается. Заку перехватывает её лодыжку, с силой тянет на себя и наваливается сверху, вжимая в кожаное сиденье своим весом. — Расслабься и получай удовольствие, — шепчет он с мерзким придыханием. Сакура жмурится, когда Заку водит кончиком носа по её виску, и слёзы льют неостановимым, горячим, как расплавленный свинец, потоком, заливая уши. Она опускает руку, чтобы нащупать туфли, брошенные на коврик, и пробить череп Заку шпилькой. — Нет-нет. — Но он предугадывает её план и успевает сжать её запястье прежде, чем Сакура хотя бы коснётся тонкого ремешка с застёжкой. — Будь паинькой. — Да пошёл ты! На волне дикого отвращения Сакура плюёт в его лицо, и тут же — пощёчина. Внезапная и такая сильная, что оглушает звоном. Измученно замямлив, Сакура облизывается и чувствует солёный привкус крови на кончике языка. — Заку! — Услышав хлёст удара, Досу бегло оглядывается и качает головой, как уставшая нянька. — Отчитываться перед Орочимару будешь сам! — Да пошёл на хер этот Орочимару! — рявкает Заку, отстёгивая пряжку ремня на джинсах. Сакура давится собственным всхлипом, касаясь окровавленных губ трясущимися пальцами, и стонет от безысходности. Нет, эта борьба не имеет смысла — остаётся лишь принять своё положение и тогда, возможно, будет не так больно… — Сухая, как наждачка, — недовольно сипит Заку, сунув пальцы под кайму её белья. — Не надо, — шепчет Сакура без всякой надежды, — пожалуйста, не трогай… Заку не слушает — плюёт на пальцы и снова лезет к ней в трусы, размазывая слюну по половым губам. Сакура резко вздрагивает и бьётся, как рыба в неводе, противясь склизкому ощущению между ног. — Не рыпайся, мать твою! Заку замахивается для очередного удара, как вдруг — машина вихляет, и ему становится не до Сакуры. — Блядь, — шипит Досу, протяжно сигналя багровому Dodge, что едет вплотную к ним и вырывается вперёд. — Он подрезал меня! Запрокинув голову, Заку раздосадовано стонет и наспех застёгивает ширинку джинсов, спрашивая: — Что происходит, Досу?! Досу напряжённо молчит и вынужденно замедляется, когда Dodge, обогнав его, останавливается поперёк дороги, преграждая дальнейший путь, и из салона выходит водитель. — Учиха Саске происходит…