Десятая Триада

      Ночной ветер нёс крыльчатые семена каких-то деревьев, а Чтец несла пост. Устроилась на крыше фургона — прямо в «растяжке», там, где крепкая парусина гармошилась и чуть-чуть проседала. Здесь, словно в здоровенном гамаке, любила ночевать Памита. И она же однажды сказала: «реки пойла на совместной пьянке так не крепят сердца, как одна единственная слезинка, пролитая по общему горю». — Тень.       Чтец обернула голову на голос. После всего случившегося присутствие Оралека чувствовалось естественно. Будто бы кто-то давно странствующий наконец-то вернулся домой. — Ти`зо угомонился. Альмер ещё расхаживается, но, могу заверить, на встрече с титаном будет скакать ошпаренным кузнечиком.       Чтец кивнула. Демон опустился рядом, заставив её запереживать на мгновение: а выдержит ли ткань, не просядет крыша?       Выдержала, не просела. — Хочу обсудить с тобой кое-что, — сказал Оралек.       Он пришел не один, а с трубкой. Грубая и изысканная одновременно, курильная вересковница Вольфреда теперь совсем остыла. Никто не смел её касаться. Чтец недобро покосилась на рогатого вероломца, Оралек выстукивал из пахучего жерлица старый, ссохшийся табак и сиял аурой ИМЕЮЩЕГО ПРАВО. — Когда звезды ещё светили во всю их силу, Сандал и я часто устраивали на крыше стояночные покурки. Голос запах дыма терпеть не мог. А её… Эрису… — он заколебался на мгновение, прежде чем произнести это имя. — Вольфред отчего-то не приглашал. Возможно, он видел её натуру. — Мне очень жаль, — сказала Чтец вслед выброшенной трубочной жженке.       Вместо того чтобы рыкнуть, что он тут не за жалостью, Оралек макнул мизинец в принесенный с собой мёд и, смазывая, обвел им табачную камеру: — Он позволял тебе? — Курить свою трубку? Да. — Хм.       Оралек замер. Внимательно посмотрел на загубник обтёртого мундштука.       Ночь была тёмной; вокруг сонного фургона горели три фонаря на длинных ножках — условный знак, маячивший всем знающим путникам «спокойно, мы с миром», один фонарь горел ярче двух других — «не прочь поторговать».       Было тихо. В окружающем мраке шелест падающих семян можно было принять за осторожные шаги мелкого животного. Просыпались ночные насекомцы. — Похоже, мы на самом краю, — сказал Оралек.       Он забивал в чашу сушенный на солнце табак и занято мотнул головой куда-то; там вросли друг в друга полые деревья-пещеры, которые даже он никогда прежде не видел. — Могу поспорить, у Нижнекрая нет границ, — наблюдала за его пальцами Чтец. — Это из-за титанов ландшафт меняется — и открываются новые пути. И новые края. — В Книге о них ни слова. — В Книге о многом ни слова.       Оралек хмыкнул вновь. Он набил табак слишком плотно и использовал палец в меду как трамбовку — скоро тот стал похож на поганку под палой сухой листвой. Демон сщелкнул налипший табак. Потянулся прочь. Поймал чашей трубки огонек ближайшего фонаря и принялся раскуривать.       Чтец смотрела, как он курит. Как небрежно держит Сандалову трубку. Вольфред обращался с ней иначе. Она лежала в его длинных сухих пальцах надёжно, разгорячено и почти блаженно — как верная подруга, которой он нашептывал тайны и планы. А Оралек грубый и будничный. Он держал её в руке без всякой возвышенности — просто как инструмент внутривнешней ингаляции.       Трубка расходилась вяло, будто тоскуя по прежнему держателю. Оралек отнял её от губ и сыпанул поверх табака щепотку коричного цвета порошка. — Что за приправа? — спросила Чтец, потянув носом воздух — дым корицей совсем не пах, а пах пещерными корнями и шальным наговором. — Совершенно безвредная, — сказал Оралек и в подтверждение затянулся первым. — Как временная Звездная Пыль. Только накладывается не на талисманы, а на язык. Я пришел сюда обсудить кое-что, помнишь? — Зачем? — Добавка? Чтобы лучше тебя читать. Вы, Чтецы, распознаете фальшь и прячете собственную правду умело, как иглу в поле. Я тоже не обделен способностью к Чтению, но с тобой, однако, мне не сравниться.       Трубка расходилась сильнее. С едва слышимым хрустом горела в чаше наговоренная посыпка. Разговор будет честным и чутким. И иглы будут чувствоваться, словно ты идешь по полю босиком.       Дым растворяется в темноте и уже на удивление ничем не пахнет. Оралек мягко тянет руку с трубкой. И Чтец принимает её — согретую его руками и жарком внутри. Закусывает мундштук. Кончиком языка задевает влажный загубник.       Она выпускает дым в той же манере, что Вольфред. Оралек замечает это, хотя почти не смотрит на неё. В его глазах — жёлтые сферки фонаря, который раскочегарен ярче остальных.       Какое-то время они курят молча. Вокруг них — только ночь и тишина, простроченная цикадами. То есть, это сначала Чтец думала, что стрекочут именно здешние цикады и однажды захотела увидеть одну. Увидела. Испугалась. — Зачем ты это сделала? — вдруг спросил Оралек.       Если ему хотелось что-то узнать, он всегда спрашивал напрямую. Сначала предупреждал «я хочу спросить кое о чем», «скажи мне вот что», «я пришел кое-что обсудить», а потом задавал вопрос — разом, максимально ёмко. Будто делал укол для забора крови. — У меня не было выбора. Я не могла поступить иначе, — ответила Чтец.       И он почувствовал: врёт. Но не от сердца — как бы не до конца. Технически у неё был выбор. Она могла поступить иначе. Но не смогла. — Это была твоя ночь. И тебе принадлежало право на свободу. — Снова ложь, — сказал сквозь дым Оралек, восприятие его обострилось, но все вокруг, почему-то, заволокло странным туманом. — Будь так, ты дала бы мне победить. С самого начала. Если бы Вольфред не выбрал тебя… — Возможно, мне пришлось бы хватать тебя за руку и умолять.       Правда.       Оралек обернул к ней лицо — возможно, слишком резко: дымчатый туман свернулся в секундное головокружение.       Чтец закусила мундштук и с силой затянулась. Трубка в её пальцах стала почти нестерпимо горячей — и стоило бы оставить её на время и дать остыть. Но Чтец, обжигаясь, затянулась вновь. — Хочешь знать всю правду? Что ж, раз это тебя касается, я скажу.       Правда. — Я не желала свободы. Там, — она дернула потяжелевшей, но светлой головой куда-то вверх. — Там для меня ничего не было. Я боялась восстания. Боялась провала и расправы.       Правда. Слегка заглушенная верой и внутренним разочарованием в себе. — Я не хотела жить… на краю чужого гнезда.       Правда. Тонкая боль. Босая пятка находит свою иголку. Потом идет дальше. Поле большое и шелестит. — Я не хотела возвращаться туда. Там — я предавала, и меня предавали.       Правда. Еще одна иголка. Даже несколько разом. Семья и, кажется, кто-то ещё. Оралек не будет спрашивать; не сейчас, когда она под дурманом. — Я не была готова… к такой концовке. В моем сценарии всё ровно складывалось. Даже в Книге Обрядов так написано. Классическая история, где Чтец остается позади. Героем, благородной жертвой. Меня это устраивало. Даже льстило.       Правда. Листья в поле острые, горький злак. — И ещё, — Чтец посмотрела. — Когда ты стоял. Перед Вольфредом, перед водопадом… Твои мысли… Я знаю, что ты собирался сделать. Принимая решение, я понимала, что этой проклятой ночью, с этой проклятой горы ты полетишь или вверх или вниз.       Правда. — У меня не было выбора.       Тишина. Цикады.       Оралек отводит взгляд. Он чувствует жизнь и усталость: нехоженые поля Чтеца тяжело ему давались. На мгновение он даже жалеет, что приперся сюда и растормошил трубку, что вернулся к этой женщине за ответом и влез в душу с ногами, будто ИМЕЛ ПРАВО.       Он жалел о своей скорбной роли во всем этом. Он пожалел, что не оставил ей выбора. — В Саариане ты бы стала… всем, — вышептал Оралек.       И Чтец рассмеялась. Меньше всего на свете ей хотелось быть всем.       Она ведь так и сказала ему однажды. Когда обнаружила в фургоне большого, страшного вторженца. — Скажи мне кое-что, — спросил тогда Оралек; он всегда предупреждал, а потом спрашивал точно и колко, словно вводил иглу. — Кто ты для них?       Он ждал, и она ответила. — Я никто. Каждый из них может счастливо существовать отдельно от меня. Так и будет.       Это правда. Она вела их, поддерживала и связывала вместе, но не вторгалась в их сердца глубже, чем следовало. Тихий Чтец. Автор хрустального баланса. — Я никто, — повторила она, глядя на Оралека снизу-вверх. — Я всего лишь их Тень. И поэтому бессмысленно угрожать мне — здесь. Напрямую.       Уже тогда демон насторожился, не осознавая природы её отчаянной отваги. А потом Тень сказала: — Чтобы избавиться от меня, тебе придется сбросить любого из них с горы Алодиэль. Потому что, если это произойдет, я без раздумий последую за ним, как привязанная.       Тенью.       Тогда Оралек смотрел на неё. Смотрел долго.       Она знала его историю. И чувствовала, как глубоко затронули демона её слова.       Он первым назвал её тенью. Всего лишь жалкой тенью — из издёвки. Но теперь Тень эта стала с чего-то вдруг размашиста и огромна. И в ней захотелось отдохнуть; он скитался слишком долго, он извёлся, зажарился в собственной ярости и устал…       Но нет. Тени мало. Он грозно и решительно сощурил глаза, отгоняя наваждение. Тени мало. Ему нужна ночь. — Передай им, что я дождусь своей ночи, — сказал Оралек, спешно покидая фургон и почти сбегая. — Я дождусь своей ночи. — Всё нормально, — сказала Чтец спустя два с лишним года — сейчас.       И протянула Оралеку тёплую трубку. — Не думай ни о чем. Ты теперь в моей Триаде. Значит, я и твоя Тень тоже.       Налетел ветер, но туман не развеялся. Оралек смотрел перед собой и ничего не видел; он даже не чувствовал, как бьют по щекам посыпавшиеся градом семена крылатки. Весь он сейчас был чистым восприятием, и всё, что его окружало и творилось внутри — было похоже на чувство падения. Но на этот раз он был не один. — Оралек. Хочу тебя спросить.       Цикады заткнулись. Крылатки опали. Ветер стих, к чертям затушив один фонарь — теперь их могут не так понять. — Почему ты вернулся? — спросила Чтец.       Оралек услышал, как прозвучал её голос, и его сердце пропустило удар.       Потеряв всякую осторожность, он обернулся.       И встретился с ней глазами.