Десятая Триада

— А мы вот утрицем мимче проходили и смотрим, у вас колесо развинтилось. Дай думаю, подможем, а тут такой приём!       Оралек держал обоих за шкирку, как пойманных белок. Один — дикарь, розовощекий и весь в конопушках, второй — змей с проседью в волосяном гребне. Последнего держать было сложнее: извивался, червяка! — Это что за улов? — с улыбкой изогнула бровь Чтец. — Ошивались у фургона, — пояснил Оралек. — Ворьё, наверное.       Конопатый молча скрестил руки, принимая свою судьбу. Старый, но бойкий змей, напротив, — чуть ли не выпрыгивал из своего короткого, похожего на ракушку, плащика: — Да мы же колесо! Колесо хотели вамче подкрутить! Развинтилось же! Лежит бляшкой. — Вы же его ночью и сняли, — с тихой угрозой встряхнул его Оралек. — Че-ч-е-е? — Тарик их видел, — пояснил демон скорее Чтецу, чем горемычным пойманцам. — Он не стал бы обманывать. — Да к чёрту, — вдруг подал голос конопатый, глядя в землю. — Как сняли, так и прикрутим. Вы только дайте поспать под фургоном. Тучи. Будет дождь. — Вот давече у намче тоже такой же фургончик был. Прехорошенький, — ностальгически закатил глаз змей. — Продал, продал, гад, заложил! — Думали, не выкупим обратно, так хоть ваш по частям разберем, — сказал конопатый, своей честностью ввергая товарища в грубокочашуйчатый обморок.       Но к удивлению обоих, Чтец и Оралек только переглянулись молча. Перекинулись мыслями, как картами и приступили к прощупыванию козырей. — У вас был такой же фургон? — спросила Чтец. — А вы чайче нас и не признали, наверное? А, Ночекрылые? — Безгрешные, — сказал конопатый, намертво прилипнув к полу взглядом. — Бездомные, если по-новому. — Этот гад чванный наш фургонче заложил! Заложил, гад несчастный! — Мэнли, — посмотрела на Оралека Чтец. — Онче! Деньги, говорит, нужны были. Чтобы мост на ту сторону строить, тьфу! Семью разорил, нас по мирче пустил! Пусть теперь отдувается, пусть чинит вашче колесо. Пусть отрабатывает!       Змей извивчиво верещал, конопатый смотрел вниз.       А ведь он их купил, подумала Чтец. Так и сколотил свою Триаду, пообещав им деньги и сырные блага по возвращению в Содружество.       А теперь, когда Циклы Обрядов завершились, а Гнилопруты вконец обанкротились, они заставляют его заниматься всякой работой. Мэнли. Работой.       Наверняка получается у них так себе. Этот напыщенный смоляк был хорош только в двух вещах. В болтовне. И Ритуалах. — Можете переночевать под нашим фургоном, — сказала Чтец, когда старый змей наконец притих, а Оралек устал его держать. — Мы даже разделим с вами ужин. Но взамен вы отдадите нам своего бывшего предводителя. — Гнилопрута? — у конопатого даже глаза вверх прокатились; и уставились на Чтеца во всю свою синь. — И сдался он вам. — Видатьче сдался, — тут же сощурил единственный глаз старик, видно давно наученный улавливать выгоду нутром и кончиком хвоста. — Этот старче вот что вам скажет. Давайте, мил мои, так: мы вам этого гадче, а вы нам — свой фургонче. — Без шансов, — сказал Оралек. И Чтец даже в мыслях не стала ему возражать. — Тогда никакой сделки.       Чтец мотнула головой. Оралек молча взял змея вновь и хорошенько мотнул уже им — туда-сюда.       Но старик остался на удивление цепок: даже такая угроза его не проняла: — Никакой сделки. Бейте этого старче, колотите, но пока у нас нет фургонче, никакого вам… — Кому? — Че? — непонимающе моргнул на Чтеца змей. — Кому он заложил ваш фургон? … — А-а, это вы, ребята, — поприветствовал их Рон-Фалькон, потягивая слова и спешно пряча за спину свою улитку-Рыжепуза. — Живые, а?       Он сидел на шапочке цилиндра спящей центрифуги. И не просто так: кажется, это бесы его туда загнали. В фургоне всё еще пахло Безгрешными: их Книгами, мочёными сливами, косточки которых они сурово сплевывали, поглядывая на противника, перед очередным Обрядом. А ещё пахло пудрой для смягчения шероховатостей на древесине и невыводимыми духами Мэнли. — О-о? Мрачный здоровяк из знакомых мистера Сандала? Я думал, ты того, — посмотрел на Оралека Рон и выразительно возвел пучеглазые моргалки к потолку. — Мистер Сандал говорил… А где же он сам? — Здравствуй, Рон, — сказала Чтец и продолжила твёрдо. — Мы хотели бы получить фургон. — Мой фургон?! Вот тебе на… Ты слышал, па?! — Рон прикрикнул в сторону двери. — Только разжился официальным средством передвижения, а на него уже рот разевают. — Брось, ты даже не знаешь, как им управлять. — Па! — ещё раз возмущенно грянул Фалькон и хлопнул руколапой по центрифуге.       Ездовые бесы покосились с презрением. Оралек ухватился одной рукой за подкрышную балку, а второй удержал Чтеца за плечо: фургон резко тронулся. И заскрипел неестественно: центрифуга осталась спящей, это впряженный — сильный и огромный, как тягловой бык — отец Рона пошёл вперед и потянул фургон за собой.       Бесы перепугались, забегали. Теперь Оралеку пришлось спасать ещё и Рона: ещё чуть-чуть и ожившая центрифуга зажевала бы ему ноги. Фургон бросило назад. Где-то снаружи Фалькон Старший зарычал и заохал от натуги.       Под его мощными ножищами мокрым картоном сминалась земля. Под лапками бесов скрежетала древесина. Противостояние двигателей было жарким, результат — очень скорым. Через пару мгновений фургон встал, весь задрожал, точно от напряжения, а потом устало осел. Что-то лопнуло. С брюшка закапала копченая маслянка, а из выхлопушки с шипением повалил дым.  — Хе-хе, — прижухло улыбнулся Рон, все еще нервно обхватывая руку Оралека; рыжая улитка тихо сползала с его лба к носу. — Хорошо. Что вы предлагаете? …       С той поры привычно тихий быт юной Десятой Триады наполнился зудливым нытьём, грохотал оскорбленными восклицаниями и прострачивался частым стуком квадратных каблуков.       Мэнли негодовал второй день: — Неблагодарные. А я ведь столько для них сделал!       Оралек и Альмер хлебали крапивно-рыбный навар. Последний к тому же старался делать это умышленно звонко, чтобы заглушить причитания Гнилопрута в голове. Ти`зо собирал рыбьи чешуйки в красивый узор на столе; Тарик раскочегаривал подвесной фонарец. — Продать меня. Меня!       Все они уже устали напоминать смоляку, что тому под крышей над головой очень даже здорово сопится. И что ему вчера достался лучший кусок вяленой буженины. А ещё… — И ладно бы за меня отдали какие-нибудь несметные богатства, так ведь нет!       Мэнли грозно развернулся на каблуках. Рыжие завитушки колыхнулись волной бушующей лавы. — Цена мне — куст, полено, полудохлая рыба в аквариуме и летучий камень! Как унизительно!       Оралек и Альмер закрыли глаза и прихлебнули в унисон.       Всё так. Фургон вернулся к Безгрешным. Рон, паршивец, дорого за него спросил. Половину цены Чтец отдала солами, остальное — предметами. И теперь их собственный дом на колесах смотрелся изнутри пустовато, почти ограблено. — Одно моё слово в славном Содружестве стоило шести жемчужин, а уж дружба со мной… Один пёсий чиновник был готов отсечь себе хвост и вручить его мне как подарок! Рыба в аквариуме, только подумать! — Да. Рыба в аквариуме, — поднял взгляд Оралек, острый, как кости в похлебке. — А ещё рыцарский щиток, полбутылки самогона и старый медный котёл. — Отменный хлам! — всплеснул руками Мэнли ещё уязвленнее. И даже не замечая, что Чтец вернулась со своих «прогулок наедине с Кристаллом» и стоит сейчас в дверях.       Стоит и смотрит в его вытянутое, сучконосое лицо.       Почуял корой. Заметил. И лицо его вытянулось ещё сильнее.       Она не сказала ни слова. Только постояла неподвижно еще мгновение. И ушла в общую комнату.       И вот тогда-то Оралек наконец поднялся. Очень спокойно. Потом обернулся в сторону Мэнли и указал на него всеми кончиками синих, как сталь вышнекрылых, рогов. — Пойдём, — сказал Оралек. — Я расскажу, что этот хлам для неё значил. … — Что ты им пообещала? — Кому? — не поняла Чтец и подняла глаза на рядом идущего.       Мэнли шёл, сложив руки на груди и держа кончиками пальцев острый подбородок. — Всем им. Моя цена уже заплачена, но что ты предложила всем им?       Чтец не стала уточнять вслух — мазнула внимательным взглядом по его сознанию - вскользь, деликатно, почти незаметно. Поняла. Гнилопрут всё ещё озадачен. Тот разговор с Оралеком произвел на смоляка сильное впечатление: мысли копошились в его поленной голове, как выводок термитов.       То, что сказал Оралек. Как он смотрел. И как потом говорили и смотрели остальные — грязный мальчуган, сэр с балалайкой, даже этот мелкий безмозглый зверь… Его собственные последователи никогда ни на кого так не смотрели. Никто никогда не заступался за него вот так.       Наверняка она что-то предложила им в обмен за такую глазастую преданность. — Ничего материального, — пожала плечами Чтец. — Ах! Ну конечно! Ох уж эти примитивные человеческие нравы, да ты спишь с ними! — Только с Ти`зо, — прикрыла глаза Чтец, удержав себя от хлёсткой пощёчины, эффекта бы она все равно не понесла: только аукнулась бы занозами в пальцах. — Долго ещё идти?       Когда Мэнли досыта натерпелся холодного игнорирования с её стороны, он не выдержал. Сначала закатил истерику. Потом извинился и сказал, что знает, как возместить её вложение. Был у него какой-то знакомый — знатный спонсор и любитель историй, славным борцам с Титанами точно пожертвует мешочек-другой солов, и живет совсем недалеко от стоянки, пошевеливайся, любезная Чтец.       Они шли и шли, дорога становилась уже, кусты по её краям — зубастее и ягоднее. — Никакого спонсора нет и в помине, верно? — со вздохом спросила Чтец.       Впрочем, она с самого начала это знала. Но не могла не пойти. Тоска Мэнли, хорошенько припудренная деланным высокомерием липла к ней, как сонная мошкара. Она часто видела его в стороне от всех, говорящего со своим нелепым, завитушечным, буйно цветущим отпрыском. Он рассказывал смолячку обо всем — тихонько, но очень эмоционально. А потом вздыхал и рассеивал росток: он все ещё был далек от совершенства. Хотя она помнила, как однажды — на одном из Обрядом — он восторгался и лелеял своего Гумбольдта Мэнли Младшего. Не будет же он срамить своё семечко на глазах у других. Он растил его и рассеивал. Растил и рассеивал. И в эти моменты он казался Чтецу нереально, просто невыносимо одиноким. — Сколько лет ты в изгнании? — Батюшки! Это что, интерес?! Я было думал, что увяну прежде, чем ты наконец разглядишь всё моё… — Сколько? — Двадцать пять, вероятно? — он задумался, закатив глаза, цвета тли. — Двадцать пять наитемнейших лет.       Для смоляков это еще ничего: иные живут веками. Но способности к выживанию в Нижнекрае у Мэнли отменные, этого не отнять. Двадцать пять темнейших лет. Если бы он был человеком, то уже давно порос рогами, сгорбившись от их тяжести, и совсем одичал. А этот — посмотрите, часто цветет и почти всегда пахнет. А уж манеры (пусть и специфические) в нём и кислотной слизью не вывести. И ни на мгновение, ни на одно мгновение он не оставлял попыток и надежды выбраться отсюда. Даже после падения Обрядов. Даже спустя четверть века. — Это внушает уважение, — сказала Чтец. — Правда? — дёрнул головой Мэнли, но и тут же зашёлся. — Ну, конечно, да! Еще какое! Смею заверить, что во всем Нижнекрае, ты никогда не встретишь никого настолько же… — Никакого спонсора нет, — повторила Чтец твёрдо и остановилась. — Ах, это… — Если ты хотел провести со мной время, нужно было просто попросить. — Попросить? — Словами.       Он смотрел на неё какое-то время. Со своей высоты — сверху вниз. И глаза его были похожи на жилистые листья пустырника. А потом через них, как сквозь дырочки на листочках, заструился какой-то новый, не искусственный, почти что солнечный свет. — Хорошо, я, пусть и нехотя, но признаю это. — протянул Мэнли и вскинул нос. — Ты лучше, чем некоторые. Но, разумеется, все ещё далека от совершенства. — Никто не совершенен, — мотнула головой Чтец. Чем повергла Гнилопрута в неподдельный ужас. — Что значит никто?!       Воскликнул он, тряхнул своим жабо и зашагал прочь, небрежно и снисходительно помахивая на неё рукой. — Ах, Чтец. Ты лучше, чем некоторые, но все ещё беспросветная тупица. Ta-tah! …       Удивительно, но Мэнли был откровенно хорош в деле и яростен в боях. Сфера в его руках превращалась в трость, и он обращался с ней естественно и изящно, как столовым ножом за трапезой. А ещё, в силу вопиющей чистоплотности, настаивал на частых уборках в фургоне и тщательном проветривании одеяний чуть ли не каждый день. И это шло всё пополняющейся Десятой Триаде на пользу.       Он был специфически полезен. Любопытно, что во время его паникующих истерик, он выдавал самые бредовые и оттого самые удачные идеи решения проблем.       Как во время их сражения с Безруким Аризеком. Титан-корень хватал их своими жирными отростками и тянул под землю. Костра нигде не было видно; никто не понимал, что тушить. Даже Чтец.       Тогда Мэнли, вереща, сказал, что уж лучше позволит затащить себя под землю-матушку, чем побежит обратно к фургону, через все эти колючки, вы вообще видели моё одеяние, ни складочки, ни дырочки. Ни дырочки!       Так они и поступили. Титан опутал их и спустил в подземную, землистую пещеру. Осторожно, точно гостей.       Вот там-то и находился первый костёр. Оралек рассёк его своей широкой клыкастой секирой на раз-два. В ответ на это почва разверзлась сверху и исторгла из себя всю Десятую Триаду, как вулкан — ошмётки.       А потом всё затихло. Оралек поднялся. Отыскал взглядом сначала сферу (вот она, значит, бой еще не закончен), потом Чтеца. Она лежала на спине с распахнутой Книгой и смотрела в небо. В глазах её стояли слёзы: каждый раз, чуя скорую кончину Титана, Книга тихонько нашёптывала ей его смертную, его простую историю.       Что-то предупреждающе пролаял Баркер. Тревожно взметнулась в воздух Тамита. В центровине круглой, исколотой покореженными ростками поляне, вспыхнул новый костёр. И осветил странную фигуру.       Смоляк был высокий, точённый. Совсем без одежды и без рук. На нём распускались белые цветы, а глаза его сияли, как звёзды. — Откуда он взялся? — Мэнли заворожено поднялся с земли.       И прикрикнул с претензией: — Откуда ты взялся?!       Титан, не сходя с места, посмотрел на него. Сердце у Мэнли заколотилось, как у рыбака перед королем. Но голоса он не понизил: — Ты что тут делаешь? Титан тихо смотрел. К нему со всех сторон слетались белые светлячки. — Manley Tinderstauf, — уложил на свою грудь распахнутые пальцы Мэнли, потом ткнул рукой на Безрукого. — Solely Slowpoke.       Титан смотрел и молчал. Мэнли раздраженно обернулся к спутникам. — Кажется, любезный не говорит ни на новом, ни на древнем.       Или просто забыл, каково это за все века заключения под землёй. — Les fleurs ont fleuri dans la capitale? — прикрикнул Мэнли на кокетливом языке смолячих пиров.       И опять обернулся: — Я спросил у него, цветут ли цветы в столице.       Титан смотрел и сиял. — Не похоже, что он знает.       Чтец глубоко и прерывисто вздохнула на земле. И прикрыла лицо страницами. Он был дико одинок. И вырастил на себе целый лес, чтобы с ним разговаривать. Совсем, как Мэнли со своим корявым ростком. — Я не люблю, когда меня игнорируют!       Гнилопрут смотрит на Древнего Титана. Древний Титан смотрит на молоденького смоляка. И в глазах Мэнли вдруг выступают слёзы. Он высоко вскидывает нос, чтобы они вкатились обратно.       А потом неожиданно глубоко кланяется.       … И Титан-корень повторяет его любезный жест.       Разворачивается. И неспешно идёт к костру. — Совершенно прекрасное создание, — смотрит ему вслед Мэнли и бросает через плечо. — Окажите ему почтение, господа. — Моё почтение, — спешно кивнул Альмер. — П-почтение, — широко моргнул сэр Делюж. — Давай там, — козырнул когтястой лапой Баркер.       … И Титан ушёл. … — Не правда ли, прекрасный вечер? — У тебя ко мне разговор? — спросила Чтец прямо.       Потому что, если вовремя не спросить, такой заход из уст Гнилопрута разольется в светскую беседу на половину ночи. И тут будет всё: и погода, и природа, и непременный комплимент её прическе или личным качествам, но не будет главного — сути. — Да, — кивнул Мэнли предельно коротко. Что для него очень не свойственно: значит, разговор будет действительно важным.       Чтец посмотрела на кольцо тихого синего леса, на отдыхающую у костра Десятую Триаду. Вечер выдался чересчур оживленным: Тарик играл на лютне что-то не совсем пораженческое, даже милое. И Альмер подыгрывал ему на Костефоне. Все они праздновали новую победу. Небо стало яснее. — С тобой порой совершенно невозможно разговаривать, — сказала Чтец.       Мэнли не оскорбился: ему нравились выражения, в которых присутствовало это «совершенно». — Поэтому, — Чтец подняла к нему взгляд. — Поэтому могу я просто читать? — Ох. Изволь, — сказал Мэнли и протянул ей руку. Неимоверно галантно; так, как ей думалось, не умел.       Чтец покосилась с сомнением: — Я плохой танцор. — Не удивлюсь, небеса мне свидетели, — хлопотно вздохнул Мэнли. — Но чтобы правильно прочесть — лучше касаться. Ты человек неспособный к изысканному кокетству, поэтому сия ситуация со стороны может быть истолкована неправильно. И кто-нибудь, например, этот демон, этот варвар, решит… — Достаточно. Я поняла, — сказала Чтец и встала. — Так и быть, я сделаю вид, что обучаю тебя. — Тебе не придется делать вид. — Тогда с левой, дорогая моя. И раз…       Костер трепетал. Они танцевали. Ладонь Чтеца в длиннопалой руке смоляка смотрелась, как в ловушке из сомкнутого хвороста.       У Альмера соскочила стучалка с кости. Тамита презрительно фыркнула с крыши, но пододвинулась к краю, чтобы лучше видеть. Оралек глянул хмуро, но ничего не сказал. — Так вот, любезная Чтец. — сказал Мэнли. — Насчет моего славного становления Титаном. — Что? — оступилась Чтец, и на этот раз уже не от неумения. — Титаном. Я, видишь ли, тоже хочу сиять. И свою звезду.       Чтец танцевала с ним и чувствовала: он это всерьез.       Ему больше не нужен ни статус, ни возвращение. Он хочет сиять. И свою звезду. Потому что тогда — все они увидят. И на этом берегу и на том, и стар и млад будет смотреть и видеть — да, это Мэнли Гнилопрут.       И тогда никто больше не посмотрит на него, как на ничтожество. И не скажет за оборонительно прямой спиной «а, так этот же «по любви», что от него ожидать».       Мэнли нехорошо дёрнуло в её руках, и Чтец осеклась. — Извини. Могу я посмотреть глубже? — Ах, невнимание к личным границам! Как низко для предводительницы!       Он рассмеялся раскатисто и немного нервно, но внутренне не закрылся. Вновь повёл в танце и позволил и дальше себя читать. Чтец скользнула глубже в его сознание легко, как ветка по бойкому ручейку.       Странно, но в мыслях Мэнли не было и намека на напыщенность. Только сухость. Только язвы эмоциональных пожарищ. Да. Я брал их деньги, потому что они мне обязаны. Родители. Это они сделали меня таким. «По любви», понимаешь. Я получился плохо. Ничего не умел. Но хотел — всё. Всё, чтобы они перестали так смотреть. Чем выше статус, тем масляннее взгляды. Вот, что он понял. Если ты ничего из себя не представляешь — притворись. Притворись и создай условия. Пусть все они видят.       Он оброс связями, как Безрукий Аризек — колючими лианами. А потом полетел сюда. И позорно остался тут надолго. Скорее всего, навсегда. Наверняка они все говорят там… Наверняка эти сволочи там говорят, что он… — Мне очень нужна своя звезда, Чтец, — сказал Мэнли, глядя поверх её головы. — Мне очень нужно сиять. — Ты умеешь читать, поддерживаешь вещи в идеальном порядке и здорово орудуешь тростью, — скала Чтец.       Он не понял, к чему она это. И в раздраженной задумчивости позволил наступить себе на ногу. — Извини. Я к тому… Может быть, у тебя однажды получится совершенный смолячок, которого ты сможешь полюбить. Но, знаешь, я думаю, да вот хотя бы у своей семьи спроси…       Костер тускнел. Тарик обронил последние аккорды — им пора завершать и кланяться. — Я думаю, и тебя — вот такого — тоже можно любить.       Он посмотрел в её лицо, смяв жабо подбородком. Остановился. А потом улыбнулся широко и удовлетворенно: — Ах, дорогая. Ты представить не можешь, как ласкают слух твои даже столь скупые слова! — и наклонился. — Но, согласись… В глубине души мы оба понимаем. Я слишком хорош для тебя. — О да. Само совершенство, — улыбнулась Чтец.       Он усмехнулся, одарив её благодарным поклоном. И отошёл подальше от костра.       Чтобы никому и невдомек было, как сильно этого сладкослова и забияку… Этого материалиста и взяточника… Как сильно этого никчемнейшего из смоляков…       Как сильно его трясёт.