Внутреннее разложение

Эти чувства рождаются неожиданно. Поначалу на них не обращаешь внимание, вовсе не замечаешь. Особенно, если твоя жизнь полна насыщенной и ярких событий, как у Микеланджело, то ты просто не успеваешь и задуматься о чём-то, живя настоящим. Дышишь, прыгаешь, сражаешься, просто не думаешь, а действуешь. В каком-то смысле, это и было девизом Майки. Жить на всю катушку, не оборачиваясь назад, смело шагая вперёд, смеясь в лицо врагам и над чуждыми невзгодами, что встречались на пути, мимолётно улыбаясь семье и друзьям. Долгое время, так и было. Всё так и работало, но в один момент, что-то щёлкнуло, разрушая всё и давая свободу разным мыслям. Чаще всего не особо приятным. Что, если в один момент, всё пойдёт не так, как нужно? Старший брат, бесстрашный лидер, потеряет контроль над ситуацией? Что, если в одну из ночных прогулок что-то случится с Рафом и тот не вернётся назад? И что, если Донни не успеет кому-то помочь, обрекая беднягу на ужасный исход событий? И это невидимое что-то начинает болеть. Болеть внутри, обильно истекать кровью, которая словно течёт из глубокой раны. Возможно, из сердечной раны? Но Майки смеётся, отмахивается как ни в чём не бывало. Какой толк гадать о будущем, представляя себе только ужасную и страшную жизнь? И это помогает избавиться от боли, затягивает кровотечение, пусть и ненадолго. Он умеет разглядеть во всём хорошее, даже если ситуация в целом кажется безнадёжной, как во время комы Лео, пропажи сэнсэя или когда они были вынуждены покинуть собственный дом. Но иногда подобное перестаёт работать, а сам Майки не понимает, почему. Почему на душе будто начинает висеть тяжелый груз? Где начало непрекращающегося потока негативных мыслей? И почему вдруг всё становится настолько бессмысленным и ненужным? И у Микеланджело, не было ответа. Вот совсем. Но он не дурак, далеко нет. Это странно, когда во время игры исчезает любое желание продолжать. Когда чтение комиксов сначала приносит удовольствие, а потом только послевкусие печали и того же странного сожаление. И со временем этот поток мыслей начинает буквально ежесекундно преследовать, а хоть ненадолго забыться помогают приключения, происходящие со всеми ними. Улыбка растёт до ушей, когда их семья собирается вместе, даже если это просто игра за какой-то старой настолкой. Это помогает избавится от этих навязчивых идей. Хуже становится, когда Майки остаётся совсем один. Всё болит, жжётся и зудит, а когда он включает плеер с любимой музыкой, то слёзы сами наворачиваются на глаза. И ещё хуже становится, когда всё хорошо. Нет угроз, нет опасностей, нет ничего тревожного. А он читал, видел свои симптомы, предполагал откуда растут ноги у этой уже немаленькой проблемы. Чувство ненужности, чувство бесполезности и лишнего балласта, которое отнюдь не было нормальным. Вечная усталость, грустные мысли, горькие и беспричинные слёзы. В какой-то момент, медитация, становится единственным утешением для мутанта, находящегося в таком подвешенном состоянии. Ведь рассуждения о смысле жизни в какие-то спонтанные моменты, убивают весь настрой на позитив у Майки. Он не должен задумываться о подобном, искать смысл в том, где вовсе не нужно, но, ничего не может поделать с собой. Возможно, разговор с кем-то поможет исправить ту ситуацию, в которой оказался Микеланджело. Его братья понимающие, самые любящие, он уверен, каждый из них, попытается помочь. Так и было один раз, он хотел открыться им, поделится о наболевшем, свалить этот камень с плеч. Избавиться от боли. Просто. Избавиться от всего. Но его рот резко закрылся, защёлкнулся, не позволив и приблизится к сидящим старшим на диване. Что он им скажет? Депрессия? Ха, да они же просто посмеются над ним. Скажут, чтобы он заглянул в словарь, проверил значение данного слова. Это, конечно, враньё, но, отчасти, это правда. Они не верят в истории Майки, а если и пытаются, то с такой долей скептицизма, что болеть внутри начинает сильнее. Микеланджело кричит о помощи, но не может сказать и слова о депрессии. Это сложно. Мало того, страшно. Это причинит не только ему неудобства, но и ранит их семью, а Майки не может так с ними поступить. Потому он снова смеётся, шумит и кричит, летя на всех порах, обнимать своих братьев. От этого легче, но лишь ненадолго, пока он снова не останется один. Ну и что, что его шутки уже не такие весёлые, как были? Друзья криво улыбаются, семья смешно качает головой, ссылаясь на его инфантильность, а разум с сердцем на миг забываются. Он кричит и шумит, но его так и никто не слышит. Может и глупо держать всё в себе, но по-другому Майки не может. Пускай сердце ноет и кровоточит, пускай в голове бардак, пускай в жизни целый кавардак… Просто пускай, если это не зайдёт далеко. Ему всё равно, если его депрессию никто не видит, даже сам мастер Сплинтер. Есть ли смысл в том, чего и вовсе нет? Правильно, ни в чём. Её нет, но боль есть. Её нет, но хочется спать. Её нет, от этого только становится хуже. Может, дело в низкой самооценки, что дала знать о себе, спустя долгое время? А может, в чём-то ещё? Единственное, что знает точно он, никогда, просто никогда в жизни, его рука не потянется за лезвием для чего-то столь отвратного, что делали люди из многих форумах в интернете. Может они и пишут, что это помогает, но каким же нужно быть сумасшедшим, чтобы подписаться на такое? Зависеть от другой боли? Эти люди определённо чокнутые, если опустились уже до подобного. Пока он просто размышляет, то ещё хоть как-то справляется с ситуацией, пусть это тоже является отчасти враньём. К тому же, как можно скрыть порезы, когда они довольно часто сражаются и у них над душенькой стоит доктор Дон, который определённо заметит это? Он знает, что неправильно держать, гнить изнутри, но Майки не видит выхода лучше, чем просто смирится со своим положением, постоянно борясь с этими идеями, приходящими из ниоткуда. Особенно, в такие дни как эти, когда вся компания вместе, когда к ним заскочили на вечерний марафон их верные друзья, Эйприл и Кейси, чтобы обсудить фильм о Японии, обдумать всё происходящее в нём. А также рассуждать, комментировать самураев, слушать, погружаясь в свои мысли и сравнивая себя с главным героем. Нет ничего, к чему кто-либо не смог бы привыкнуть, так и тут, Микеланджело привык, что внутри что-то болит. Взгляд расплывается на экране, но не более. Ни слёз, ни криков о помощи не будет. Они глубоко похоронены. В их семье было табу, запрещающее разговаривать о каких-либо слишком плохих вещах, как например: отчаяние, смерть, ненависть, самоубийство, харакири и тому подобное. Они выросли в тёмном Нью-Йорке, вместе с японской дисциплиной отца, потому было бы странно, если такое обсуждалось часто без веской на то причины. Лео лично презирал методы древних японских воинов, как и в целом самоубийства. Раф и Донни придерживались того же мнения, а Майки лишь тихо хихикал. Понимание того, что эта боль, эти мысли, могут исчезнуть, ощущалось сполна, поэтому он довольно хорошо осознавал то, что происходило на экране. Да, глупо, лишать себя жизни таким образом, но если бы Майки был один, его рука может быть и дрогнула, взяв нож. Микеланджело не отрицает больше, что это состояние сильно сказалось на нём, но смысл в жизни ещё не был потерян, а вот фильм успел уже закончится. — Майки, поможешь мне принести закуски? Их почти съели, — он моргает, когда нежный голос Эйприл доносится из коридора. — Конечно! — улыбка сама появляется на его лице. На миг, эта боль уходит из грудной клетки, словно по какому-то сигналу. Ему весело сейчас, хочется вновь прыгать и скакать. Эта быстрая перемена настроения, непонятная штука, но и к ней он успел привыкнуть. Он встаёт, быстро разминая ноги и игнорируя возмущённую перепалку между парнями из-за того, насколько сумбурным и странным был попавшийся фильм, и направляется на кухню. Кажется, никому из них фильм о самурае с сэппуку в конце, не пришёлся по душе. Была короткая, но уютная тишина между ними, пока подростки занимались своими делами, пока Эйприл не заговорила. — ...Знаешь, у меня же папа — психолог, — девушка сказала это тихо, достав из холодильника пару банок газированных напитков, — ты всегда можешь поговорить со мной, Майки, как с сестрой. Была тишина на эти слова, это милая поддержка, что действительно могла согреть чью-то душу. И всё же, такое молчание не характерное для Микеланджело. — Ты в порядке...? — послышался резкий хрупкий звон. Прежде чем она успела договорить, что-то легкобьющееся упало на пол позади неё. Майки не понял, когда успел потерять контроль и когда его руки выпустили миску с попкорном, казалось от второго вопроса, испугавшись или в целом от перегруженных мыслей в какой-то момент. Миска просто показалась такой тяжёлой, как-то, что болело внутри так долго и вдруг оно просто упало с плеч. Его руки неожиданно начали дрожать, а глаза застеклились, так широко открыты, смотря на рыжеволосую как олень на дороги перед фарами. Он пытался натянуть улыбку, что была жалкой пародией, хрупкой. Слишком больно для него одного. Происходящее становится слишком переполненным, так, что он не чувствует даже лёгкой боли от царапин на полу, пока человек рядом с ним, с встревоженным взглядом, не продолжает. — ...Идём со мной, — её голос, звучит тише, не так уверенно, как обычно, но он такой же нежный и успокаивающий, как и всегда. Она аккуратно переступает через стекло на бетоне, беря дрожащую руку Майки в свою. Да, может быть, такое стрессовое состояние и переродилось в настоящую депрессию, и вина за это лежит лишь на нём, но Майки пытался как мог, сражаясь с этим в одиночку, но, кажется, он проиграл эту битву. Это ощущение не сравнится с порезами, ссадинами или переломами, только с пустотой. Огромной чёрной дырой в его грудной клетке, пожирающей всё внутри, подобно болезни. Майки успел сгнить, там, где такой, как он, не должен был.