О чем поет Пустошь

Северные княжества тянулись вдоль нашего пути одно за другим, но мы ловко петляли меж ними, стараясь как можно меньше сталкиваться с местами скопления людей. Мара любила народ и веселье, но я знал: толпа куда опаснее, чем льдистые полярные ветры. Сапоги мои звенели о наст оковкой. Сегодня я с самого утра был в приподнятом настроении, да и Мара сегодня на любые мои слова отвечала теплыми улыбками. К полудню солнце неожиданно стало светить ярче, небо чуть прояснилось, и завесу облаков пронзили тонкие белые лучи светила. Они заскользили по земле, едва касаясь деревьев и кустов, лаская, хоть и не грея, наши уставшие тела. Ступив на холм, я глянул вниз. Почва опасно накренилась под ногами, Мара охнула: слой снега сошел вниз прямо под ее ступнями и начал опускаться по склону. Я отступил от края обрыва, сломал тонкий прутик и, сев на корточки, провел кончиком ветки по снегу. - Смотри, Мара: слева Рыбье Скрывище, а справа леса. В них спрятаны заставы и я не удивлюсь, если наткнемся на одну из крепостей. А прямо перед нами... - я глянул вниз и обвел глазами нестройные ряды покосившихся изб, сгрудившихся среди белых полей. - Это деревня. - Сама вижу, что деревня, - Мара громко фыркнула и улеглась на спину, раскинула руки и ноги, глядя в прояснившиеся небеса. - Их здесь будет несколько. - Откуда ты знаешь? - девчонка недоверчиво сморщила вздернутый нос. - Видел карту много лет назад. У меня хорошая память. - Я думала, ты только брюзжать умеешь, - Мара встала и тоже заглянула вниз. - Заглянем туда! Наверняка там есть хоть самый захудалый, но трактирчик, а там что-нибудь горячее. А вдруг мясо, Хайн? Ты не соскучился по горячему жареному мясу? Рот мой вопреки всей тщетности надежд на жаркое наполнился слюной. Чертова девка! Я зачерпнул снега и как следует залепил провокаторше в лицо. Та взвизгнула, повалила меня возле куста и окунула носом в сугроб. Я зашипел и принялся кормить ее снегом в ответ - пусть знает, с кем лучше не связываться. Неожиданно на меня напало игривое настроение. Я сделал пару кувырков, избегая дурашливых атак Мары, и оказался прямо за сплетениями кустарника. - Самая юркая? Мара радостно испустила боевой клич и ринулась напрямик. Я легко ступил в сторону, заставив девчонку угодить в сердце куста. Та принялась злобно ругаться, исходя огнеопасными угрозами в моей адрес. День шел на лад с самого начала! Мы подождали нужного часа и тихо спустились в деревню, прошлись по людским улицам, заглядывая в покрытые инеем окна. На главной площади красовалась добротно сколоченная бревенчатая изба в два этажа. Кровля ее была карминно-красная, что возвещало о многих чрезвычайно важных вещах. В доме живет либо староста, либо кто-то очень богатый и знатный, сделал вывод я. Мара лишь вытаращила зеленые глаза на кружевные занавески в окнах с широко раскрытыми расписными ставнями. - Мы ищем трактир, - напомнил я. - Д-да, конечно.. Хайн, может, останемся здесь, а? - Не останемся, - обрубленная фраза повисла на морозе, застывая, как слезы или пар горячего живого дыхания на губах. В сердце моем что-то сладко и больно потянуло, голова пошла туманом прошлых лет. - Нет, не останемся. Кажется, нам нужно на соседнюю улицу. Идем! Мара поспешила за мной, и вскоре мы оказались перед деревянной, грубо сколоченной вывеской с большими корявыми буквами. - Приют и лучшее пойло, варево купчихи Хельги, - прочитала Мара и внимательно глянула на меня. - Пора дегустировать варево. - Несомненно, - открыв дверь, я широким шагом вошел в прогретое, шумное помещение. Мара метнулась следом. О-о-о, как же здесь пахло... несмотря на вонь немытых человеческих тел, ароматы свежего хлеба и рыбной похлебки вмиг добрались до наших ноздрей и потревожили обоняние. - Немного лаванды, - сообщила Мара, поведя носом. - Тише, - одернул ее я. Та только самоуверенно хмыкнула и повела глазами вокруг. Кажется, она была в трактире первый раз и знала о таких местах лишь понаслышке. Глаза ее раскрылись широко-широко и теперь внимательно обозревали огромное обеденное помещение, крышу, поддерживаемую толстыми, упертыми в пол бревнами, и, главное, саму необъятную купчиху Хельгу, с хищнической и алчной улыбкой изучающую вновь пришедших. Кажется, плакали наши деньги. Я заглянул за голенище сапога и извлек на свет матерчатый мешочек с позвякивающими монетами. Лицо Хельги разом посвежело и сделалось таким приветливым, будто бы она почувствовала себя матерью, нашедшей блудных детей. - Хозяйка, что можешь предложить усталым путникам? - как полагается, вопросил ее я. Купчиха улыбнулась во весь рот и, положив на прилавок обе ладони в знак приглашения, просипела: - Свежайшая рыбная похлебка и пироги с квашеной капустой, - Хельга отняла руки от дубовых досок и широко развела их в стороны. - Будете во-о-от так сыты! Ох, да вы должно быть устали, у нас самые мягкие кровати, никаких клопов, тихие ночи, да духи.. - Хельга понизила голос. - Почти не заглядывают. Откуда путь держите? - С самого Скрывища. Вышли на охоту, но зверье сейчас все попряталось по норам. Как видишь, охота не пошла. - Ах, сожалею, сожалею! Надеюсь, у нас-то вам понравилось, - купчиха закудахтала и принялась передвигать горшки с едой, словно специально производя при этом как можно больше шума. Мара пренебрежительно хохотнула, но я погрозил ей пальцем. Не стоило удивляться суетливости Хельги - Хельга приметила мои деньги, а кто не любит звон монет? - Будем рыбную похлебку. - Не люблю рыбу, хочу мясо, - тихо шепнула мне в ухо Мара и умоляюще глянула снизу вверх из-под густых ресниц. - Нет, - одними губами прошептал я. Хельга меж тем наполнила две глиняных миски горячим и пахнущим, после чего поставила их на прилавок. - Три серебряных. - Не больше пяти медяков. - Вы не здешние - вам больше. Мара потянула меня за рукав и бросила на еду несколько беглых, полных страсти взглядов. - Две серебряных. Больше не дам. - Пойдет, - Хельга сердито насупилась в ответ на мой резкий тон. - Ешьте. Приятного аппетита. Комнату будете брать? Надо же вам переждать ночь. - Надо. Сколько комната? - Четыре серебряных. Я молча вывалил оплату на прилавок. Денег было еще много, но это не умаляло затрат. Слишком устал, чтобы спорить, и слишком хорошее и довольное было мое настроение, подогреваемое запахами горячей пищи. Питаясь падалью долгие месяцы пути, я научился по-настоящему ценить жареное, вареное и копченое. - О, Хайн, да это же рыба. Осетр! Приятного аппетита. Мара живо схватила миски и, приземлив их на ближайший стол, опустилась на лавку и запустила деревянную ложку в похлебку. Я был куда более сдержан, но это мне никак не помешало последовать ее заразительному примеру. Мои зубы приятно сводило от горячего, а глаза Мары налились милым безмятежным светом и она тихонечко заурчала, запуская ложку за ложкой в голодный рот. Хельга взглянула на девчонку с легким недовольством но, переведя взгляд на монеты, быстро успокоилась. Близилась ночь. Мы наелись до отвала и я даже хлебнул немного грога, позволив себе маленькую слабость. Мара от грога отказалась и теперь, сидя рядом со мной на лавке, тоскливыми зелеными глазами пожирала стройного чернобородого менестреля, развлекавшего трактир игрой на лютне. В избу под вечер набилась вся деревня. Среди плясок и прибауток я едва-едва удерживал рыжеволосую от местных забав. - Ну почему нет? Почему? - канючила Мара. - Нет и нет. Не нужно. Ты сама знаешь. - Да, я сама знаю, а к лицу ли тебе ворчать? Ты сам напился! Чертов пьяница, - она отвернулась и нахмурила рыжие брови. Потирая виски, я молил богов, чтобы Мара отступила от уговоров. Не лучшее время для того, чтобы сближаться с людьми. Что ж, она не слепая, так может, хоть сейчас шестеренки в ее голове начнут вращаться в сторону здравомыслия? Мара же продолжала с детским восторгом внимать звуку струн и периодически кидать на меня злые взгляды. - Я пошел спать, - негромко сказал я ей на ухо. - Очень устал. - А из тебя еще песок не сыпется? Иди-иди, а я еще посижу, - та на меня даже и не взглянула. - Осторожнее, - сказал я. Мара нагло подмигнула менестрелю, и губы того расплылись в маслянистой улыбке. - Иди уже. Я встал с лавки и направился к выходу, обходя пьянчуг и плясунов. У самого дверного проема обернулся через плечо: Мара строила глазки чернобородому. Все здесь было бесполезно. Я поднялся по лестнице и завалился в свободную комнату. Мои ноги приятно задеревенели, и я плюхнулся на кровать, чувствуя, как поскрипывает под моим весом сено, набитое в матрас. За окном завывал ветер, но звезды стояли такие ясные, колючие и свежие, как в моем детстве. Я вспомнил, как еще совсем крохой носился по улицам, играл с ребятишками в прятки, догонялки и саночки. Главное в саночках - не оборачиваться, если ты лошадь. И не тормозить. Всегда смотреть в аккурат на дорогу, а не направо или налево. Я ненароком улыбнулся. Я был самым выносливым вожаком, когда тянул короткую тростинку - роль лошади. Внизу гремели звуки торжества. Кто-то дрался, кто-то колотил сапогом прямо по столу. Лишь бы не Мара. Я слишком устал, чтобы думать о ней даже сейчас, да, и впрочем, к чему мне это. Мара мне не дочь и даже не родная кровь. Я закрыл глаза, проваливаясь за занавес между явью и сном. По ту сторону меня ждала далекая, ныне выжженная дотла, деревня, где я родился.

***

За дверью звучали крики, как будто кого-то резали. Визг и дымная вонь. Этот запах, запах дыма... Я мгновенно вскочил с койки, натянул сапоги, стараясь игнорировать мечущуюся в мозгу незабываемую вонь горелого мяса. Мне стало страшно, потому что кричала Мара. В пару секунд я оказался в коридоре. Первым делом я увидел прямо над своей головой шипящую кошку. Та взобралась на потолочную перекладину и теперь ожесточенно сучила лапами в воздухе, фыркая, ощетинившись, разбрасывая слюну на людей, столпившихся внизу. Ножи и вилки в их руках. Факелы. Бок кошки был ярко красным и пузырился. Это означало одно: его прижгли огнем. Прямо под кошкой стояла Мара. Она была высоченной - выше каждого из людей, и ее зеленые глаза горели красными огнями, которые я видел только в диких западных болотах. Люди, отправлявшиеся на запад, почти никогда не возвращались. Одежда Мары висела клочьями, и сквозь дыры можно было увидеть покрасневшие от жара лоскуты ее бледной кожи. Ярость шла от нее волнами. - Ублюдочные суки - вот вы кто! - выплюнула она в лицо толпе. Кто-то выскочил вперед, держа факел перед собой тараном, но тут же отскочил - Мара сделала шаг навстречу. - Что здесь происходит? - я нахмурил брови и загородил Мару собой. Вперед выступила Хельга. Ее лицо было багровым, точно она обварилась кипятком. Грязные всклокоченные волосы стояли дыбом. - Эту кошку огрел мясник за воровство. Она не должна была выжить. А девка ей что-то нашептала, и во-от - она уже бегает! Бегает!! Девка - ведьма! А ты... - Хельга не секунду задумалась, и на щеках ее от напряжения заходили желваки. - Ты заодно! Жги их!! Мне хватило короткой секунды, чтобы отреагировать. Я уже видел это много раз. В разных поселках и деревнях. Мара коротко взвизгнула и попыталась протестовать, когда я схватил ее за шиворот, проталкивая вперед по коридору. Жар подпалил мою не прикрытую одеждой шею. Мы помчались вперед, вниз по лестнице, и там тоже были люди. Взгляд уперся в законопаченную на ночь дверь. Три засова - чтобы не вошли они. Я усмехнулся. Их страх ночи всегда сильнее, чем страх непонятного, но похожего на них. Из ночи ведь может явиться все, что угодно. Мысль оборвалась мгновенно, точно ее отсек огромным топором плечистый дроворуб. Я почувствовал, как в руки мои впивается мутный кварц стекла, как лицо окропляет красным мелкий дождик моей крови - и кубарем выкатился на обжигающе холодный, покрывшийся коркой снег. На улице стояла тишина. Мара оказалась рядом со мной, вскочила на ноги. Окна прочих изб уже стали загораться в ответ на наш шум, и в окнах, кое-как затянутых бычьими пузырями, рисовались любопытные лица. - Жги их, люд!! Выжжем нечисть с нашей земли! Огнем их, огнем! Огн-е-е-о-ом!!! Ее голос долетал до меня словно через слои плотной ваты. Я несся по снегу вперед и вперед, на ходу теряя ботинки, шапку, рукавицы - все то теряя, о чем я пожалею после. Мара обгоняла меня на несколько шагов, и это было верно. Я должен ее видеть. Должен знать, что ее не зажарили и не подпалили, как ту кошку. Вопли Хельги звучали все дальше, но мы не остановились и не замедлились. Я позволил себе упасть на снег только тогда, когда звуки стали совсем не слышны, и сосны обступили нас плотной черной стеной, сквозь которую никогда не пробились бы люди. Лежа на спине, на кровавом, тающем от моего тепла снегу, я смотрел на звезды - колючие, ясные и ледяные, как глаза убийцы. Далеко-далеко отсюда, за несколько миль, пожар восходил до неба, до самых этих холодных звезд, потому что "Оленья Сень" горела вонючим дымящим пламенем.