Одна боль на двоих

- Всё, хватит. Больше слышать ничего не хочу, - Адриан измеряет комнату широкими шагами, то и дело поднимая руку вверх и нервно запуская пальцы себе в волосы. Весь его вид отчётливо демонстрирует, что тема, так неосмотрительно затронутая Маринетт, ему крайне неприятна. - Неужели тебе никогда не было интересно? - не отступается девушка, упрямо вздергивая подбородок и пристально глядя на мужа. - Никогда не хотелось узнать, почему он делал то, что делал и почему решил открыться? - Послушай, Маринетт, - парень останавливается и устало вздыхает, - даже если у него были самые благородные мотивы, это никак его не оправдывает. Он делал омерзительные, просто ужасные вещи, и никакая, даже самая возвышенная цель такого не стоит. - И все-таки я думаю, что тебе следовало бы поговорить с ним, - раньше они никогда не затрагивали этой темы, следуя негласной договорённости, но раз уж сегодня так сложились звезды, глупо было бы пренебрегать возможностью и не сказать того, что так долго вертелось на языке. - Мне не о чем с ним разговаривать, - отрезает Адриан и отворачивается к окну, опираясь ладонями на широкий подоконник. Маринетт смотрит в его широкую согнутую спину, и её былая напористость улетучивается. - Но он же твой отец, - делает она последнюю слабую попытку, заведомо зная, что и она не даст результата. - Больше. Он. Мне. Не. Отец, - отчеканивает парень сквозь зубы, не оборачиваясь, но девушка знает, что сейчас его лицо неприятно исказилось злобой и ей становится стыдно от того, что именно она была этому виной. Тихо сев на край кровати, Маринетт закусывает губу и отводит взгляд от спины мужа. Ей больше нечего сказать. - А вообще, - вдруг разрывает тишину Адриан, разворачиваясь, - я даже рад тому, что Бражником оказался именно он, - девушка поднимает на него удивленный взгляд. Маринетт часто пыталась представить, что было бы с ней, окажись злодеем Том. Поступила бы она так же, как и Адриан, уйдя из дома и оборвав все контакты, не давая отцу ни малейшего шанса объясниться? Едва ли. Она бы просто не смогла. Маринетт всегда была натурой мягкой и человеколюбивой, поэтому попросту не верила в то, что чья-то душа может быть абсолютно тёмной без вкрапления светлых пятен. За любым, даже самым плохим, поступком обязательно должно стоять что-то светлое, если, конечно, человек не психопат или наркоман. А Габриэль Агрест ни на одного, ни на другого не походил. Впрочем, оправдывать именно его даже у Маринетт не было ни малейшего желания. Когда-то давно, когда она ещё девчонкой начала увлекаться дизайном одежды, известный модельер вызывал у неё восхищение и даже желание подражать, но впоследствии, лично узнав его, эти чувства сменились неприязнью - уж слишком холоден и жесток он был к окружающим, а особенно к собственному сыну. И она никогда бы не продолжила этот разговор, если бы ей не казалось, что размолвка с отцом заботит Адриана. Но, видимо, она заблуждалась. - Почему? - тихо спрашивает девушка. - Потому что только благодаря этому я смог вырваться из-под его контроля, - отвечает Агрест-младший и присаживается рядом с женой, опуская голову и зарывая пальцы обеих рук в волосы. - Когда мама ещё была с нами, мы мало чем отличались от обычной семьи. Он много работал, но всегда находил время для нас. А потом... Потом все изменилось. Когда мне больше всего нужна была поддержка, он отстранился от меня. Его не интересовали мои проблемы, да и я его тоже не интересовал. Все, что он сделал для меня - это запер дома, чтобы я, находясь под его постоянным контролем занимался всякой ерундой. Музыка, фехтование, языки, фотосессии... Он даже не спрашивал, хочу ли я этого или нет, он просто настаивал на своём совершенно не хотел меня слушать и даже хотя бы попытаться узнать, чего хотелось мне. А я хотел жить жизнью обычного подростка. Но я же сын самого Габриэля, мать его, Агреста, и такая роскошь мне была непозволительна. - Прости, - шепчет Маринетт, гладя мужа по спине. - Я не думала, что для тебя это настолько болезненно. Она никак не могла ожидать, что напоминание об отце вызовет в Адриане такую бурю эмоций. Ей всегда хотелось верить, что модельер демонстрирует свою холодность только на публике, но видимо, это было не так. Но как же тогда объяснить ту проскользнувшую теплоту в голосе, когда Габриэль, вместе с Леди-Баг глядя на портрет сына, называл его совершенством? Или ту тревогу во взгляде, когда он спрашивал об Адриане после изгнания акумы? Фальшь? Игра на публику? Притворство? Но ведь он выглядел таким искренним в те моменты. По крайней мере, так казалось Маринетт. - Просто больше не затрагивай эту тему, - парень поворачивается к девушке и смотрит на неё вопрошающе. - Хорошо? - Хорошо, - покорно отвечает она и берет его за руку. Сердце болезненно сжимается от вида его покрасневших от невыплаканных слез глаз. Маринетт больше не видела снов, но чувствовала, будто Адриан все время находится рядом,сидит возле неё на кровати и заботливо смотрит на неё. И от этого ей становилось легче, что просыпаться не хотелось. После всего пережитого это было самым лучшим лекарством для измученной девушки. Она готова была спать вечно, лишь бы чувствовать присутствие любимого человека. Но организм, пресытившись отдыхом, предательски вытянул её из царства Морфея, заставив разлепить опухшие веки и снова окунуться в безрадостную реальность. Маринетт боролась, как могла, зарываясь лицом в подушку, натягивая одеяло до самой макушки и крепко зажмуривая глаза, но желаемого результата это так и не дало. Неохотно вынырнув из тёплого и уютного плена, девушка осмотрелась. Обстановка была незнакомой и от этого пугающей. Стены цвета беж, светло-коричневый паркет, высокое окно, полуприкрытое малахитовыми шторами, камин, широкая кровать из массива с высоким изголовьем, драпированным тканью в цвет гардин - Маринетт готова была поклясться, что никогда раньше ей здесь бывать не приходилось. Так как же она попала в эту комнату? Пытаясь вспомнить, девушка лишь смогла вызвать в своей памяти лишь картины похорон, от чего незамедлительно разрыдалась, упав лицом в подушку. Она все ещё не могла поверить, свыкнуться с тем, что Адриана больше нет, и она отчаянно хваталась за мысль, грозящую стать навязчивой, что все произошедшее ей попросту приснилось, хоть и понимала отдаленно, что все это было на самом деле. В дверь постучали, но Маринетт никак не отреагировала, продолжая упиваться своим горем. Затем послышался щелчок и уверенный стук шагов направляющихся прямиком к кровати, и затих. И снова никакой реакции. Девушка все плакала и плакала, обильно смачивая слезами и слюной подушку. Её никто не спешил успокаивать, не гладил по голове, не произносил устоявшихся фраз, не делал её слабее, чем она была сейчас. Вошедший терпеливо ожидал, когда безутешная вдова наконец успокоится, зная, что обратись он к ней сейчас со словами утешения или призывом взять себя в руки, то слезы горя рискуют перерасти в настоящую, неконтролируемую истерику. Наконец стенания Маринетт начали стихать, сменяясь тихими всхлипами и тогда мужчина позволил себе поинтересоваться: - Как спалось? Девушка отреагировала не сразу, будто бы не поняла смысла слов, но потом медленно начала подниматься, шмыгая носом и вытирая мокрое от слез лицо тыльной сторонами ладоней. - Хорошо, спасибо, - тихо ответила она и повернулась, чтобы посмотреть на того человека, чей голос показался ей смутно знакомым. И тут её заплаканные опухшие глаза расширились, а из груди вырвалось удивлённо-возмущённое. - Вы?! В это просто не хотелось верить, что человек, так участливо справлявшийся о её сне был никем иным, как Габриэлем Агрестом. Может её сознание снова с ней шутки шутит, и это лишь плод её воображения? Девушка даже несколько раз сморгнула, но модельер так и остался стоять в изножье кровати, скрестив руки за спиной. Выглядел он, как всегда, безупречно в чёрных зауженных брюках, того же цвета жилете и тёмно-бардовой рубашке с подвернутыми рукавами, только сероватый цвет лица и мешки под глазами выдавали его усталость. - Вы ожидали увидеть кого-то другого? - в своей привычной ледяной манере спросил мужчина. - Что ж, в таком случае примите мои извинения, что не оправдал ваших надежд. - Где я? - снова шмыгнув носом спросила Маринетт. - Логично предположить, что в моем доме, произнёс модельер и тут же добавил, присекая возможные вопросы. - Вам стало плохо и я решил, что лучше отвезти вас сюда. - Я хочу домой, - заявила девушка и попыталась встать, но тут же все поплыло перед глазами и голова закружилась, что ей пришлось опуститься обратно. Переживания, терзавшие её душу, и успокоительные, ставшие единственным продуктом в её рационе в последние несколько дней, дали о себе знать, лишая Маринетт сил. - Боюсь, что это невозможно в вашем состоянии, - заметил Агрест. - В любом случае, вы не покинете этот дом, пока я не буду уверен что ничто вашей жизни не угрожает. - Что ей может угрожать? - бросила она. Присутствие этого человека странным образом действовало на брюнетку. Вся та боль и горечь, что жили теперь в её душе, отходили на задний план, а их место занимала разрастающаяся злоба. Давно ушли те времена, когда она восхищалась им, а теперь он не заслуживал ничего, кроме ненависти и презрения, после всей той боли, что он причинил Адриану, а значит и ей тоже, и после всего того зла, что он причинил жителям Парижа. - Вы, - столь ёмко и столь метко, что у Маринетт даже дыхание перехватило на миг. Ведь она действительно хотела вернуться домой после похорон и принять ударную дозу снотворного, чтобы снова воссоединиться с любимым. Откуда Агресту это известно? Ведь в свои планы она никого не посвящала. Неужели она настолько предсказуема? - А если я сделаю с собой что-нибудь здесь? В. Вашем. Доме, - в голосе девушки явно слышалась угроза, что не оставалось никаких сомнений, что она действительно что-нибудь сделает. - Боюсь, что вам не удастся, - покачал головой Габриэль. И он был в этом абсолютно уверен. В комнате не было ничего, что сгодилось бы для орудия самоубийства. Никаких веревок, шнуров, ремней, никаких колющих или режущих предметов, никаких лекарств, да и в душевой кабине, установленной в прилегающей ванной утопиться было просто невозможно. К тому же здесь, как и во всем доме были установлены камеры, поэтому, если девушка вдруг проявит изобретательность, так просто умереть у неё едва ли получится. Но вслух всего этого говорить мужчина не стал. Да и сама Маринетт вопросов задавать не спешила. - Дом и двор полностью в вашем распоряжении, но за ворота вы не выйдете. И этот вопрос решенный, - чуть погодя добавил Габриэль и собрался уходить, поскольку считал разговор завершенным. - Я что, в плену? - вдруг бросила девушка с нескрываемой злобой в голосе. - Нет, Маринетт, вы в гостях, - как можно мягче произнёс мужчина и даже позволил себе улыбнуться. - Поэтому располагайтесь поудобнее и наслаждайтесь отдыхом. Внутри брюнетки все клокотало от накатившей бессильной злобы. Было предельно ясно, что спорить с этим человеком было просто бесполезно. Он умел стоять на своём и добиваться поставленных целей. Но мириться она с этим не желала. Да что он о себе возомнил? Какое вообще имеет право? Маринетт всегда была мягкой, но сейчас, её всепоглощающее горе начало обретать иные формы. По венам текла чистая ненависть. Ублюдок! Сволочь! Да как он не понимает, что ей сейчас так плохо, что она осталась совершенно одна, без какой либо поддержки? Сухарь бессердечный! Да куда ему понимать! Ей всего двадцать четыре, а у неё жизнь закончилась и будущего никакого нет, а он стоит и пытается добить. И не в силах понять ему, как больно ей, ведь сам никогда такого не испытывал. - С чего вы вообще решили, что можете распоряжаться моей жизнью? Кто дал вам такое право? Вы сыну своему жизнь испортили, что он с содроганием о вас вспоминал. Теперь за меня взяться решили? Запереть здесь, ограничить свободу действий и контролировать каждый мой шаг? Любите все под собственным контролем держать? Может это от того, что на самом деле вы пустой и злой человек, который не имеет никакого веса, но вам хочется считать себя весомым, значимым? А вы задумывались хоть раз о своих близких - о жене, сыне, той же Натали - каково было жить им рядом с вами и вашими мелочными амбициями? Задумайтесь, попробуйте, и вы поймёте, что именно поэтому вы и остались один. А теперь вы пытаетесь втянуть в свою игру меня. Используете моё горе в личных интересах и даже не пытаетесь понять, какую боль я испытываю. Впрочем, о чем я. Вам не знакомо сопереживание, да и не знаете вы, каково это - испытывать боль утраты. Вы черствый, бессердечный, жестокий человек, - Маринетт зло выплевывала каждое слово, то процеживая сквозь зубы, то срываясь на крик. И ей становилось легче, будто бы она нашла отдушину, куда могла излить все то, что копилось в её душе. Глаза Габриэля потемнели, но это было единственное, что выдавало его чувства - ни один мускул на его лице не дрогнул. Слова девушки достигали своей цели, тысячами острых булавок впиваясь в и без того израненное сердце. Как же она была близка к истине, наверное, она и сама этого не подозревала. Да, он остался один - без жены, без сына, без незаменимой помощницы - и в этом была целиком его вина. Он это понимал и признавал, но, черт возьми, как же было больно слышать это из уст другого человека. Агрест без ума любил свою жену, работал на износ, чтобы добиться больших высот только ради того, чтобы обеспечить её всем и исполнять любой, даже самый причудливый каприз. Он любил сына и стремился дать ему самое лучшее образование и вырастить его личностью разносторонней, он пытался уберечь его от любых опасностей, полагая, что дома ему ничего не грозит. Он ценил Натали, но понял это слишком поздно, уже после её ухода. Но Маринетт была не права, обвиняя его в бесчувственности. Агрест не по наслышке знал что такое боль утраты. Он переживал её тяжело всякий раз, но никогда и никому не показывал этого. Уж что, а скрывать свои чувства Габриэль умел мастерски. Одиночество. К нему быстро привыкаешь, но смириться с ним невозможно. Агрест никогда не умел жить только ради себя, и все его поступки, пусть даже самые отвратительные, были совершены ради кого-то. В жизни одиночки не было никакой радости, не было стимула расти над собой и стремиться к большему, не было никакого желания что-то делать, если никто не сможет этого оценить. И только теперь, когда в его доме появилась Маринетт, пусть откровенно демонстрирующая свою неприкрытую ненависть к нему, жизнь Габриэля снова наполнилась смыслом. Ответных чувств такой же силы он к ней не испытывал, как не испытывал ничего, кроме жалости, но девушка была неотъемлемой частью жизни единственного сына и бросить её одну он не мог. Хотя бы в память об Адриане. - Не только вы похоронили вчера любимого человека, - отстраненно произнёс мужчина в ответ на весь тот поток грязи, что вылился на него. - Попробуйте понять это, - и развернувшись на каблуках, покинул комнату, оставив Маринетт в одиночестве. Ей захотелось выкрикнуть ещё что-нибудь гадкое в его удаляющуюся спину, но ничего больше не приходило на ум. Когда дверь закрылась, девушка откинулась на кровать, и глядя в потолок, украшенный лепниной, снова залилась слезами, на этот раз совершенно беззвучно.