dumb & dumber

У Чжухона заканчиваются сигареты ровно в том момент, когда менеджер, шестым чувством заподозрив неладное, сталкерит каждого в поисках подвоха, потому что переживает за образ группы больше всех мемберов вместе взятых. Чжухон ходит злой и нервный, потому что дурная привычка, изначально взявшая своё начало как сомнительное успокоительное, быстро перешла в степень зависимости, от которой придётся потом мучительно долго избавляться. Чангюн незаметно для камер гладит чужие плечи, успокаивая, показывает с телефона глупые мемы, которые находит в интернете, чтобы отвлечь хоть на пару минут, вовлекает в разговоры о музыке и олдскульном западном хип-хопе, обсуждая Тупака и Эминема, хотя склеенное скотчем сердце скоро придётся хирургически зашивать толстыми нитками на каждом его миллиметре. Он находится всегда где-то рядом, незаметно поддерживая, переводя темы с триггеров на что-нибудь отстранённое, и улыбается еле заметно, показывая умилительные ямочки, чуть чаще обычно, потому что «у тебя улыбка красивая» голосом Чжухона. Сам Чжухон действительно ценит, честно и по-настоящему, хотя в такие моменты чувство вины, к которому за два года он и так не успел привыкнуть, в разы сильнее и пожалуйста, не надо. Ломает жутко, даже сильнее чем по сигаретам, перемалывает в алмазную крошку, долбит по мозгам заевшей старой пластинкой и дурацкой короткой фразой, разматываясь на близлежащие километры словно дымом. Фансайны, промоушен, фанмиты, шоукейсы, лайвы, фотосессии, интервью, репетиции, прогоны, пресс-конференции - всё мешается в одну большую кучу неразберихи, которая смешивает сон с реальностью, и никто уже даже не обращает внимание на расписание: всех интересует только время подъёма и отбоя, а то, что между - вообще неважно, потому что менеджер, все еще переквалифицировавшийся в сталкера, всё равно всё расскажет по дороге. В такие моменты не получается думать о чем-то кроме спатьспатьспать, даже о несозданной музыке забывается. Чангюн почти пускает слюни на толстовку Чжухона, пока они едут на music bank, потому что те ниочемные три часа потратил на сублимацию, а тот дико залипает в окно, ни в силах оторваться от, вообще-то, привычного городского пейзажа. Чжухон думает над несправедливостью, потому что вот тебе гребаная взаимность, о которой каждый второй мечтает, прямо сама в руки просится - а хрен там: у Чжухона под рёбрами сожжённые лилии по Ганхи, который наивный дурачок на самом деле, потому что отчетливого и ясного, как белый день, не видит. У Чжухона по Ганхи нечто достаточное, чтобы потом всю жизнь вспоминать с щемящим нутром - точно такое же у Чангюна по Чжухону и за это всё ещё очень стыдно. Он думает о том, что классно было бы свалить из группы, чтобы не пересекаться ни с Чангюном, ни с Ганхи, чтобы отпустить всё это глупое и жить где-нибудь в пригороде, работая менеджером среднего звена. Хотя нет. Ну, нахуй. Чангюн жмётся во сне к тёплому парню и ломает, сам того не подозревая, все границы, которые Чжухон обещался не переходить: он находит закутанную в длинный рукав джемпера руку и сжимает незаметно пальцы, согревая (в машине холодно почему-то и пальцы у Чангюна просто ледяные). Парень просыпается от прикосновения, смотрит непонятно, и понимает, что слишком близко, но Чжухон сильнее сжимает, ощущает кожей, как хрустят те самые границы допустимого внутри, и тянет на себя, без слов заставляя снова лечь и почувствовать щекой мягкую флисовую ткань толстовки. Хочется врезать себе промеж глаз, убиться лбом об стену, просто послать на крайний случай, потому что сделай так Ганхи - Чжухон покончил бы жизнь суицидом на месте. Он поворачивает голову вправо, случайно тычась губами в макушку, шепчет неуклюжее «спасибо», дико хочет закурить и чувствует, как Чангюн улыбается коротко, потому что всё понимает. Просто сдохнуть можно.