dumb & dumber

Промоушен длится будто бы бесконечность, но в конце концов, когда Хосок по пути в общагу на камеру подводит итоги, минут пятнадцать разглагольствуя о неимоверной поддержке и веселых случаях, которые выдумываются на ходу, он заменяет «бесконечность» на «один день», «заебались» на «совсем не устали», а «хотим сдохнуть на пару дней» перефразируется в «совсем скоро встретимся снова». Иносказатель каких не найдёшь больше. Признания в любви фанатам, прощание и, как только красный огонёк камеры гаснет, та откидывается в сторону, а парень издаёт болезненный стон, потому что болят даже волосы от вечных укладок и килограммов фиксирующего лака на них. Минхёк сидит на заднем сидении с лидером, и единственное, чем запомнился промоушен, так это тем, что Минхёк снова с ним разговаривает: не так, как раньше, во времена тупого и ещё тупее, но больше, чем перед камбэком - и это уже хорошо. Взгляды решившегося суицидника никто не отменяет точно так же, как не отменяет серьезные у Кихёна, которого просто заколебали все эти тёрки межличностные, но хоть что-то. На безрыбье, так сказать. Не в тему вспоминается, что в холодильнике мышь повесилась ещё в первую неделю, потому что кто будет готовить, когда на сон и так отводятся рекордные два часа как максимум? По итогам жеребьёвки из разноцветных фантиков, выуженных из-под сиденья, ужин приходится на Хёну и Хёнвона, а Чжухон с Чангюном идут за продуктами. Оба думают, что это охренительно (не)смешная шутка, больше похожая на откровенный и чернушный стёб Вселенной. Их высаживают возле супермаркета со списком продуктов и «смотрите - не проебитесь», на что Чжухон очень хочет показать средний палец Минхёку, но тому и так досталось по жизни. На часах 19:21, уже тёмно, что хоть глаз выколи, и на расстоянии двух метров ничего не видно - только если под фонарями -, а в корзину летят ко всему прочему упаковка зефирок, семь бутылок крепкого пива, потому что Хёнвон умеет уговаривать, и сразу две пачки сигарет для Чжухона, которого кроет всё сильнее с каждым днём - менеджера вроде отпустило и со сталкерством закончено. Кихён пишет в общую беседу, чтобы они захватили каких-там там трав, потому что Хёнвон быстрее кухню спалит, чем рис приготовит, и, вообще, эта длинная шпала уснула на скрипучем диване в гостиной, как только коснулась тощей задницей этого самого дивана. Чангюн ржет, показывая сообщение рэперу, и устало тащится в отдел специй. Первая сигарета выкуривается прямо за слепым углом общаги, куда не выходят их окна, а камеры не видят. Весёлая и теперь уже жёлтая зажигалка в чжухоновских пальцах смотрится слишком правильно и так привычно, что Чангюн автоматически тянется к ним, чтобы прикоснуться, сам того не замечая. Между эти двумя расстояние в тридцать сантиметров максимум и в бездонную пропасть как минимум: Чжухон накрывает пальцы ладонью, еле-еле глаза поднимает, отрываясь от гипнотического тлеющего огонька, встревает между колбочек - в самых зрачках - и точно знает, что Ли Чжухона в крови, прогоняемой по чужим серым венам, больше чем эритроцитов. Чангюн тычется лбом в подбородок, снова дышит дымом, наполняя собственные лёгкие черным смогом, и улыбается смертельно грустно одними уголками губ, пока окончательно стлевший окурок падает на асфальт. Чжухон тянет на себя, прижимая и обнимая крепко, снова просит прощения три раза подряд, пока холодные руки Чангюна сжимают ткань недавно купленного свитера. Внутри гребаное стекло, которое на деле масло и режется острым ножом, а Чангюн поворачивает голову и целует совсем мягко, потому что не вывозит больше и прощает себе минутную слабость, за которую сам себя загнобит, конечно, но потом. Чжухон отвечает и чувствует, как предаёт сам себя.