Окропленные ненавистью

      С чем можно сравнить яркость солнечного света, просачивающегося сквозь крону деревьев? Золотой оттенок пушистой ржи, жесткие рыльца которой щекочут кожу, впиваясь маленькими иголками в подушечки пальцев при растирании зерен. И легкое дуновение, прокатывающееся по спине, подгоняя к коже прохладную подкладку пальто, отчего волоски встают дыбом.       По наитию сунув надломанный стебель с пушистой «кисточкой» на конце в зубы, Кенни пробирается сквозь густое поле, колоски которого едва упираются ему в подмышки, испытывая уже позабытый детский задор от происходящего. С каждым днем все больше познавая наземный мир, он находит невообразимым просторную равнину, засеянную рожью. Как и открытое небо над головой, от синевы которого с непривычки рябит в глазах.       Работа на господина Симидзу не прошла бесследно. Накопив достаточную сумму для прохода по заветной лестнице, Кенни, не намереваясь более чахнуть в проклятом городе, учитывая снующую по его пятам Военную полицию после обнаруженной резни в проулке, наигранно махнул шляпой на прощание, готовясь к долгожданной встрече с поверхностью. Гражданство он так и не получил, поэтому вынужденный скрываться от спрашивающих документы патрульных, домогающихся каждого подозрительного по их мнению типа (и Аккерман явно принадлежал их числу), Кенни, вынырнув практически из конуры, ведущей из катакомб так и не достроенной части Подземного города, очутился на улице Стохесса — города на восточном краю внутренней стены «Сина». Первым делом в глаза бросилась коляска с запряженной парой вороных жеребцов, пронесшихся прямо перед его носом, рискуя зацепить во время стремительного движения. Пошатнувшись назад, Кенни уловил недовольное ворчание кучера, стегнувшего поводьями по филейной части животных.       Цветные, не обшарпанные фасады зданий, образующие узкие, аккуратные улицы с выложенными бордюрами… горделиво прогуливающиеся по дорожкам жители в диковинной одежде в виде шляпок с перьями, рюшей и розочек на пышном подоле платья, не говоря о модном аксессуаре в руках расфуфыренных горожанок, стремящихся защитить аристократическую бледность кожи от солнечных лучей при помощи ажурных зонтиков… непривычное обилие дневного света — все это создавало ощущение совершенно иного мира.       Однако размениваться по «мелочам» молодой авантюрист не намеревался. Стремительно продвигаясь вперед, и только вперед, он взял курс на столицу — город Митра, где, по слухам, проживают самые знатные и зажиточные представители людского рода под предводительством короля Фрица. Уже потирая руки от предвкушения наживы, Кенни направился по проселочной дороге пешком, попутно наслаждаясь свежим воздухом и красотами окружающей природы, совершенно не сравнимыми с затхлым смрадом Подземного города.       Из-за жары палящего солнца скинув с плеч пальто, он наконец-то сумел выбраться из высоких колосьев ржи на проезжую тропинку, две продольных колеи на которой говорили о вполне частом использовании этого маршрута. Решив, что ему совершенно не к спеху бежать в сторону города на своих двоих, Кенни расположился на обочине, подложив под спину свернутое пальто, попутно расстегнув несколько верхних пуговиц белой сорочки. Испытывая полное уединение с природой, невольно вызывающее умиротворение, он натянул на глаза шляпу, вслушиваясь в непривычный шелест травы, ненавязчивый стрекот какой-то чертовщины и периодическое чириканье добывающих в земле червей и прочую снасть птиц, скачущих на дорожке.

***

      Почувствовав возле уха некое фырканье, сопровождаемое прикосновением чего-то влажного к щеке, Кенни приподнял поля шляпы, чтобы осмотреться. Сквозь едва разлепившиеся сонные веки он не сразу заметил закатное солнце на горизонте, практически скрывшееся под прессом индигового небосвода нарастающего вечера. Однако наглую морду животного, чье шумное дыхание из широких ноздрей и разбудило его, Аккерман тут же отвадил от себя скептическим прищуром недовольных глаз.       — Уже смеркается, — проронил сидящий в повозке за поводьями мужчина в соломенной шляпе, судя по всему, везущий в столицу провиант, выращенный за пределами города. — Быть может, вас подбросить до ворот?       Словно в некое подтверждение, массивный конь с бахромой на ногах подрыл копытом, попутно дернув ушами в попытке отогнать надоедливую мошкару, окружившую его морду.       Не видя причины отклонить удачно подвернувшееся предложение, Кенни уселся на задворках повозки, впервые в своей жизни претерпевая подобный опыт. Если бы не тряска и подпрыгивание на каждом ухабе вместе с надоедливым скрипом шаткого колеса, вероятно, поездка ему даже понравилась.       Учитывая доброжелательность мужчины в шляпе, Аккерман пришел к выводу, что мир здесь и вправду другой, как и сами люди, отличающиеся излишней доверчивостью и альтруизмом, отчего создавалось впечатление, словно они сошли со страниц приторных сказочек, где финал практически всегда банален до невозможности. В Подземном городе, где действуют иные законы, ведущий из которых — выживает сильнейший — подобные «простачки» не протянут и дня. И исключений из этого «золотого правила» быть не может, ежели только этот «юродивый» не родился в рубашке.       Похлопав по массивной шее коня, поспешившего издать шумное фырканье из широких ноздрей, Кенни направил взгляд в сторону постовых, проверяющих документы на въезде в столицу. Повозки с провиантом без особого разрешения попросту не пускали, поэтому военные из Гарнизона были обязаны решить вопрос об оплате на месте, после чего собственноручно доставить содержимое повозки в город для дальнейшей сортировки.       — И снова еженедельная партия с фермы Пакстона, — усмехнулся военный с эмблемой в виде алой розы, доставая специальный бланк учета, обязательный к заполнению каждого въезжающего в город провианта или экипажа с людьми, разумеется, за исключением высокопоставленных лиц, подлежащих иному учету. — Что на этот раз?       — В основном — яблоки, — пролепетал мужчина, почтительно сняв шляпу перед парочкой солдат, покинувших специальную постовую будку. — Но есть и немного овощей: баклажаны, брюква…       Пока один из солдат заполнял регистрационный бланк, второй поспешил подойти к повозке, чтобы проверить содержимое. Откинув заднюю заслонку, он невольно обомлел, впервые увидев такое количество яблок, повсеместно заполонивших повозку. Взяв одно из них, военный тут же приложился носом к блестящей алой поверхности плода, фруктовый аромат которого отозвался приятным ощущением во рту. Набрав плоды в охапку, так сказать, в уплату налога, направленного на угощение военных гарнизона, он поспешил обратно в будку, придерживая подбородком верхние яблоки, рискующие в любой момент скатиться вниз. Сквозь пальцы заметив небольшое «преступление» своего коллеги за спиной фермера, другой постовой передал должную плату, попутно осведомившись:       — Это все? Или с вами еще кто-то?       — Да, вон, — махнув головой в сторону коня, рядом с которым стоял Кенни, пролепетал фермер, накидывая соломенную шляпу, тем самым скрывая проплешину. — Подвез приятеля до ворот.       Однако повернувшись в указанном направлении военный из Гарнизона так никого и не заметил, не до конца понимая, имел ли мужчина в виду свою гнедую, или же там действительно кто-то был.

***

      Воспользовавшись невнимательностью постовых, Кенни сумел пробраться в Митру незамеченным. И, вытащив из кармана прихваченное яблоко, не забыв отполировать его для большего блеска о собственную рубашку, смачно надкусил, отчего по уголку рта стекла небольшая капля, небрежно стертая его рукавом. С любопытством озираясь по сторонам, он невольно обомлел, вскинув голову чтобы лучше рассмотреть украшенные лепниной фасады. Словно пряничные домики из сказочек, которые читали Кушель в далеком детстве, учитывая их ухоженность и наличие на подоконниках различных цветочных композиций, выставленных напоказ, что по наитию вызвало едкую усмешку. Причуды богатеев доходят до безумия, невольно умиляя в некой степени.       Увлекшись «знакомством» со столицей, Аккерман не заметил небольшой отряд военных полицейских, придерживающих на плече винтовки, пока они сами не огласили свое присутствие громкими разговорами о своих бравых миссиях. Чуть приподняв плечи, попутно сильнее накренив поля шляпы на лицо, Кенни продолжил непринужденное движение к ним навстречу, пытаясь смешаться в спокойной обстановке вечернего города. И, разминувшись с полицейскими, так и не окликнувшими его, снова надкусил яблоко, ловя себя на мысли, что интеллект у полицейских здесь так же невысокий, что значительно облегчит его жизнь.       Свернув с широкой улицы в менее освещенный переулок, он заметил характерные световые блики на земле, просачивающиеся сквозь несколько окон, расположенных, судя по рисунку на дорожке, по обе стороны от входа в некое заведение. Не наращивая темпа, Кенни приблизился к свету, когда перед самым носом распахнулись деревянные ставни. Вылетевшая из кабака парочка надравшихся посетителей, принявшихся пересчитывать друг другу зубы, довольно быстро отправилась в нокаут с первых обоюдных ударов по физиономиям, сваливших у его ног.       — Уютно, как дома, — перешагнув через одно из тел, не без иронии проронил Кенни, навалившись на захлопнувшиеся створки входной двери.       Вальяжно пройдя внутрь, сопровождаемый шлейфом распахнутого пальто, он первым делом обратил внимание на более ухоженную, нежели в пределах Подземного города,обстановку. Преобладание красного инвентаря, гармонирующего с бронзовыми подсвечниками и благородным деревянным паркетом, придавали местечку выраженный оттенок эстетизма. В особенности Кенни позабавили белоснежные салфетки, сложенные в некие треугольники на каждом небольшом столике. Судя по всему, остерегаться крыс или прочей нечисти здесь не привыкли.       Приметив барную стойку, расположенную напротив входа, он сразу же наметил курс. Простучав каблуками ботинок о паркет, прогарцевал к выбранному высокому табурету.       — Вы готовы сделать заказ? — сухо осведомился хорошо одетый бармен с вычурно белоснежным фартуком на выраженном животе.       — Чего-нибудь крепкого, — с излишней помпезностью бросил Кенни, покосившись на русую девицу, примеченную им еще у входа. — И побольше.       Поставив рюмку, полноватый бармен с выраженными проплешинами по обе стороны лба поспешил ее наполнить. И, уже намереваясь убрать бутылку под стойку, услышал в свой адрес довольно грубое замечание.       — Оставь, — взяв в руки рюмку, в свете пламени свечей отливающую янтарем, прохрипел Кенни. — Я же сказал — побольше, — криво усмехнувшись, прыснул он, невольно проявляя свое обаяние, подкрепленное лукавым взором светлых радужек из-под шляпы. После чего залпом осушил стакан.       Скользнув взглядом по фигуре, полностью просматриваемой благодаря облегающему платью с вырезом от бедра, из-за чего стройные ноги, сложенные одна на одну, затейливо выглядывали из-за ткани, Аккерман снова повернулся к витрине за спиной бармена, найдя более удобный способ наблюдения, учитывая зеркальную стенку за выставленными вряд бутылками. Сняв любимый головной убор, он поспешил пригладить взъерошившиеся пряди, попутно наполняя рюмку. Блеск ее серого платья, подобие которого ему не приходилось видеть ни в одном салоне Подземного города, не говоря о захолустных борделях, в купе с алыми губами, обхватившими тонкий мундштук, и накрученными локонами, отдавали явной дороговизной. Хороша чертовка, только без определенного достатка такую в переулке не зажать, ежели только насильно. Учитывая габариты сидящего рядом с ней за столиком полноватого амбала в смокинге с придурковатым выражением лица, беседующего о чем-то с таким же «мешком золота» напротив, деньги в списке ее приоритетов занимают главенствующую позицию.       Просидев некоторое время за стойкой, Кенни успел заказать ужин, попутно наблюдая постепенное расхождение по домам других клиентов в связи с закрытием. И становясь свидетелем прихода незваных гостей…       — Вот тот, в черном пальто! — выкрикнул кто-то со спины после характерного стука входных дверц друг о друга.       Даже не обернувшись на подобное заявление, Кенни продолжал непринужденно посасывать коньяк, к тому моменту успев осушить половину бутылки, что, к слову, не особо сказывалось на его координации, лишь слегка добавляя его поведению излишней насмешливости. И агрессии.       — Ты не особо тянешь на местного, — с неким гонором насел один из полицейских, о чем Аккерман понял по отражению в стенке прилавка, оценив знакомую форму военного.       — Будь добр, предъяви необходимую документацию, — хлопнув его по плечу с неким пренебрежением, добавил его напарник, подошедший с другой стороны.       — Разумеется, офицер, — словно потянувшись во внутренний карман пальто, с улыбкой выпалил Кенни, покосившись на полицейского отливающим сталью взглядом. Однако военный осознал это слишком поздно.       Рывком двинув ему локтем под дых, Аккерман, схватив полицейского за затылок, подтолкнул его физиономию к неминуемому столкновению с лакированной поверхностью барной стойки. После чего, подхватив стакан, двинул им о голову второго. Разбившаяся при ударе тара мелкой крошкой врезалась в кожу щеки упавшего без сознания полицейского. Небрежно встряхнув руку, испачканную спиртным и оставшимся стеклом, Кенни максимально непринужденно потянулся к белоснежной салфетке. И, обмотав порезанную ладонь, выпалил не изменившемуся в лице бармену «Обойдусь без рюмки», попутно подхватив бутылку.       — Нам здесь проблемы не нужны, — проронил бармен, протирая фарфоровую тарелку с характерным скрипом. Парочка посетителей явно не самой благополучной наружности лишь невольно покосились на небольшую лужицу крови от разбитого носа полицейского, продолжающего валяться у подножия бара без сознания.       Хорошенько приложившись к горлу бутылки, Кенни поставил ее на стойку, попутно облизнув смоченные губы кончиком языка.       — За двадцатку поможешь мне перетащить их на свалку? — непринужденно предложил он, облокотившись на лакированную поверхность. — И мы прикинемся, что никогда друг друга не видели.       — Тридцать, — с мордой «кирпичом» парирует полноватый мужчина, сдувая пылинки с блюдца.       Демонстративно подняв указательный палец вверх в этакой немой просьбе подождать, Кенни наклонился к телу одного из полицейских. И, нырнув в карман его формы, вытащил потертый коричневый кошелек.       — Двадцать пять, — с хлопком положив найденные купюры на стол, выдал он, своей решительностью намекая на окончание торгов. — И пара монет за заказ, — с легким звяканьем докинув на деньги пару золотых дисков, добавил Аккерман, снова потянувшись к бутылке.       Педантичным движением поправив бабочку, бармен так же спокойно потянулся к завязкам белоснежного фартука за спиной. И, вынырнув из белой петли, тем самым избавившись от части необходимой формы, вышел из-за стойки, попутно прикинув в голове как лучше обхватить полицейского — под подмышками или за предплечья.       — Как дома, — не без ухмылки проронил Кенни, прокрутив в руке любимый нож.       И, поднявшись с сидения, подхватил полицейского за ноги, готовясь перенести его в сторону кухни, за которой находился служебный выход.       Выкинув «доблестных лейб-гвардейцев в обширный мусорный бак в соседнем переулке, не забыв облить их дюжей порцией спиртного, разумеется, за счет их же средств, Кенни облокотился на стену, устремив взгляд в полуночно-синее небо, усыпанное редкими блестками, подобие которых он наблюдал на платье русой девицы, выступающей в качестве диковинного «аксессуара» обрюзгшего богатея.       — Ты ведь понимаешь, что они будут тебя искать? — закончив с уборкой в баре, выпалил бармен, так же вышедший подышать «свежестью» городского воздуха.       — Очень на это надеюсь, — как-то странно протянул Кенни, продолжая любоваться ночным небом. — Ведь тогда они сами ко мне заявятся. Меньше мороки… Больше перерезанных глоток, — машинально буркнул он себе под нос.       — Вот, — привлек его внимание бармен, кинув в руки небольшой предмет, сверкнувший в темени переулка. — Ключ от комнаты.       Улыбнувшись, Кенни кивнул в ответ. И, когда бармен скрылся за дверью, в неком умиротворение шумно выдохнул, попутно прикрыв глаза, предвкушая, какие встречи для него припасла гостеприимная столица.

***

      Несколько недель, проведенных в салоне в качестве пианистки, прошли не так скверно, как можно было ожидать. Наблюдая жизнь «девочек», всецело отдавшихся ремеслу любовной жрицы, Кушель стала замечать определенные детали. Они не просто серая масса штампованных идиоток, повторяющих выученный сценарий. Каждая имеет свой подход к клиентам, некие уловки, в том числе предпочитая больше тот или иной контингент. Одни позволяют вытирать о себя ноги, лапая на глазах зевак. Другие могут вскружить голову лишь парой движений во время короткого зрительного контакта. Каждая из них — живая, и, вероятнее всего, наивно надеющаяся на то, что бордель — лишь незначительная страница их жизни. Временный заработок, в реальности безвозвратно затянувший в свою пучину.       После нескольких вечеров за пианино, Кушель смогла восстановить навыки, притащив из дома несколько любимых сочинений, завалявшихся на полках гостиной. Виртуозно перебирая пальцами, создавая приятный для слуха музыкальный аккомпанемент, сопровождающий кутерьму салонных будней, она довольно быстро стала получать различные комплименты в свой адрес не только от клиентов, но и нескольких работниц. В том числе и от придирчивого и характерного Эдди, щеголяющего в костюме официанта лишь в качестве конспирации. На деле он поистине редкий экземпляр «проститутки», чью компанию на ночь можно приобрести по такой же фиксированной цене.       Обладающий мягкими чертами лица, смуглой кожей, непривычной для лишенных солнечного света жителей, черноволосый Эдуардо — как звучало его сценическое имя — обладал многими талантами, иной раз играя женщину настолько мастерски, что в напудренном парике и под слоем макияжа, не говоря о преобразовывающейся в корсете фигуре, распознать его истинный пол было отнюдь не просто. Пусть это и не единственный сценический образ в его арсенале.       Однако в Подземном городе однополые связи не многим приходились по вкусу, иной раз вызывая чересчур негативную реакцию у закоренелых носителей «У» хромосомы. Именно поэтому Джон Джунсон выставлял свою «смуглую лошадку» в качестве официанта, предлагая столь изысканное «блюдо» лишь для истинных «гурманов». Но Эдди отличался открытым сердцем, пусть и неразрывно связанным с непостоянным женским характером, позаимствованным у его коллег.       Как-то раз Кушель пришлось стать свидетелем совершенно неожиданной истерики, доходящей практически до невообразимых вещей. Сверкая своей смуглой кожей и не сбритой недельной щетиной, Эдди спустился из своей комнаты в зал (благо был полдень и клиенты еще не нагрянули в салон) в одних лишь шелковых панталонах и лифчике со вставленной бутафорской грудью, что вызвало невольный смешок у Аккерман, разучивающей на пианино новое произведение, заказанное посетителем. Не часто можно было встретить подобную картину. Облокотившись на перила лестницы на втором этаже, он приметил обедающего Джона Джунсона, попутно рассматривающего какие-то документы. И не собираясь сдерживать свои претензии, Эдди с неподдельным возмущением стал бурчать что-то невнятное, тряся в руках непонятной желтой тканью, издалека напоминающей тюль или, в лучшем случае, шторы.       — Эдуардо, перестань трендеть! — помассировав виски, рявкнул на него раздраженный Джон Джунсон, совершенно не желающий разбираться с капризами обабившегося работника. И, на удивление, добившись необходимой тишины, в попытке вернуть самообладание сделал медленный выдох через нос, после чего соблаговолил осведомился более спокойно. — Что не так с платьем?       — Что не так?! Оно ужасно! — с отработанным французским акцентом протянул Эдди, с невероятной грацией швырнув платье с балкончика на втором этаже, где находились спальни. — Я это надевать не буду!       — Клиент попросил, чтобы ты был именно в нем, — сквозь зубы процедил Джон Джунсон, тщательно сдерживаясь, чтобы не наорать на свой «редкий товар», аналог которому в Подземном городе сыскать практически невозможно. — Значит, ты это сделаешь.       — Безвкусную тряпку с торчащими нитками и поломанными крючками на корсете? — подорвался к нему Эдди, эмоционально жестикулируя руками, попутно подхватив с пола «ненавистное платье». — А этот яркий желтый цвет, еще и рюши?.. Я в нем как цыпленок в мазуте! — не без оснований выпалил брюнет, подчеркивая комичность контраста оттенка собственной кожи и платья. После чего, совершенно неожиданно сменив свой решительный тон на всепоглощающую апатию, поник головой, состроив до невозможности страдальческий вид. — Он… Он меня не захочет, — тихо пролепетал Эдуардо, присев на табурет рядом с Джоном, для пущей убедительности добавив смачное шмыганье носом.       Шедеврально ли играл он, или действительно боялся не угодить клиенту, но Эдди выглядел поистине подавленным столь неприятным обстоятельством.       — Перестань ныть! — со звоном опустив вилку, так и не сунув и куска в рот, выпалил владелец заведения, не забыв закинуть назад выбивающуюся на лоб челку. — Посмотри, в чем ты вышел, — дернув его за ткань панталон, нравоучительно заметил он, не собираясь спустя рукава позволять своим «девочкам» подобные выходки, на что Эдди лишь, сильнее нахмурившись, поднял на него стыдливый взгляд. — Работаешь с тем, что есть, — монотонно, но в тоже время с необходимой властностью в голосе заключил Джон, отпив глоток горячего напитка. — И без возражений, истеричка.       — Неотесанное животное, — сложив руки на груди, пробубнил Эдди, вкладывая несокрушимую обиду в слова, когда Джон Джунсон поднялся на второй этаж.       По инерции повернувшись в сторону музыкального инструмента, брюнет заметил ошарашенный взгляд Кушель, так и замершей над клавиатурой пианино.       — Нужно расчесать парик, — выпалил Эдуардо, направившись в сторону лестницы, попутно поправив задравшуюся резинку панталон на ноге, что вызвало очередной невольный смешок со стороны девушки.

***

      Судьба обладает весьма скверным чувством юмора, особенно когда ощущение светлой полосы в жизни оказывается ошибочным. Вернувшись после работы домой, Кушель обнаружила бабушку на полу кухни. Сразу же подорвавшись к пожилой женщине, судя по всему, ударившейся головой при падении, она заметила розовую пену на уголках губ.       — Здешний воздух пагубно сказывается на ее состоянии. Болезнь прогрессирует, и единственный способ хоть как-то остановить процесс — смена жилья, — заключил лекарь, осмотрев госпожу Аккерман. — Ей нужно солнце и тепло. Иначе болезнь не отступит.       Постоянная сырость и недоедание довольно давно наградили ее чахоткой. Стресс, в особенности после случившегося с Кушель, подобно яду замедленного действия отравлял ее организм. И выход был только один.       Кушель не стала рассказывать родителям, в какое именно заведение она устроилась пианисткой, сославшись на название бара в противоположной части города, куда им не по пути. И сколько бы бабушка не уговаривала пригласить ее послушать, она ссылалась на неопытность и скверную игру, уверяя, что в скором времени непременно позовет на концерт. Но, сейчас, когда единственным шансом на спасение госпожи Аккерман был пропуск на поверхность, внутри словно все растворилось, а привычный, пусть и шаткий мир окончательно рухнул.

***

      Небольшой кабинет, прокуренный до основания, учитывая невыветриваемый запах табака, в этот раз не произвел столь неизгладимого впечатления на нее как впервые. Поэтому преодолевая яростную внутреннюю борьбу совести, чести и здравого смысла, Кушель так и не встала с сидения напротив рабочего кресла Джона Джунсона даже после получения первых выплат за ее подработку.       — Я тебе недодал? — вскинув бровь, осведомился он, развалившись в кресле, попутно закинув голень на бедро.       — Сколько? — раздается тихий, ледяной голос.       — Кушель, дорогая моя, — не сразу осознав, о чем она, пытается понять Джон Джунсон. — Чужие мысли читать мне не дано, — едко добавил он, с некой заинтересованностью окинув ее фигуру.       — Сколько? — устремив на него решительный взгляд светлых глаз, более четко повторила она, своей пылкостью вызвав неподдельную раздасованность у него.       Уловив знакомый огонек в глазах, Джон не смог сдержаться от ухмылки, почувствовав характерное напряжение в брюках от намеченной перспективы. Судя по всему, его предложение стало для нее вполне актуальным.       — Все зависит от твоей покладистости и готовности усердно работать, — выложил он все на чистоту. — Для этого мне необходимо самому убедиться в твоих навыках. А дальше, — развязно подмигнув ей, поднялся он с насиженного места. —…мы поговорим о клиентуре.       На ее предложение чем-то помочь дед довольно жестко осадил ее, уверив в том, что он сумеет раздобыть необходимую сумму для бабушки самостоятельно. Но Кушель, будучи наслышанная о различных обстоятельствах дел в городе, понимала, что взять в одночасье деньги можно лишь у ростовщиков, что в случае господина Аккермана было подобно самоубийству. Даже если каким-то чудом ему дадут в долг, вернуть с процентами в намеченный срок он попросту не сможет. Подобный бизнес не щадит никого, и в случае неуплаты, преступники довольно быстро выжимают из должника все до капли, распиливая оного на куски практически буквально. Допустить подобное зверство, подвергая риску и себя, и родных, Кушель не могла, в глубине души понимая, что именно она должна сделать.       — У меня был лишь однократный опыт, — пытаясь побороть дрожь в руках, она потянулась к пуговицам на платье, подавляя любые думы о происходящем.       Поочередно справляясь с каждой круглой деталью, проскальзывающей через петлю, она медленно расстегивает декольте, когда за спиной слышится щелчок, знаменующий закрытие двери.       — Не страшно. Просто подыгрывай мне, — раздаётся затейливый полушепот возле самого уха, когда его ладонь тянется к ленте в ее волосах. Небрежный рывок за кончик — и чуть завившиеся пряди спускаются волной на плечо, пока мужские пальцы раскидывают их более равномерно. — С распущенными тебе лучше.       Джон Джунсон, немногим не дошедший до планки сорока лет, предпочитал в собственном бизнесе лично «тестировать» каждого нанимаемого работника. Не отличающийся особой привлекательностью, грубый и местами совершенно беспринципный, он даже не собирался играть с ней во влюбленного мальчишку, довольно резко припав к девичьей шее, по инерции прихватив за волосы, отчего Кушель была вынуждена закинуть голову назад. Его шершавая ладонь без предупреждения скользнула в расстегнутое декольте, намереваясь ощупать все волнующие его воображение детали. Обхватив столь нежную часть тела, он продолжал покалывать ее шею своей щетиной и усами, жадно покусывая и сжимая фарфоровую кожу, отчего она тщательно сдерживалась, чтобы не пуститься прочь, позабыв о своей первоначальной цели.       Подхватив ее небольшое тело, Джон быстро перекинул ее на захудалый диван в углу комнаты, судя по всему, предназначенный именно для таких «демонстраций навыков» во время собеседований. Рефлекторно зажмурившись, Кушель уже намеревалась подняться, однако он тут же толкнул ее обратно на спину, не собираясь тянуть с кульминацией. Она здесь не для предварительных ласк. Быстро расправляясь с ремнем, попутно разместив колено на ее животе, чтобы она не могла подняться, Джон Джунсон снова потянулся к ее ключицам, на сей раз намереваясь спуститься ниже. Рывком обнажив аккуратное тело, он ухватился одной ладонью за ее грудь, водя пальцем по возбужденному из-за прохлады соску, вторую погрузив под резинку собственных трусов, с целью разработать необходимый орган до нужного состояния. Ударяющий в нос запах табака и перегара во время его решительных поцелуев вызывал у нее отвращение. Однако больше она старалась не замечать его нахальные руки, гуляющие по каждому потаенному месту ее тела.       Джон остался вполне доволен ее параметрами и чистой кожей. Как и приятными на ощупь волосами, пьянящий запах которых он втягивал с особым упоением, пока Кушель упиралась ладонями ему в грудь, хоть как-то пытаясь отвадить от себя. Почувствовав достаточную твердость в руке, Джон рывком стянул с себя брюки, попутно приподняв ее таз для удобства.        Оказавшись в неудобной позе с задранными ногами, Кушель чувствовала его шершавую ладонь, стягивающую нижнее белье. После чего, послушно раздвинув ноги под действием его грубых ласк, невольно сжалась, когда он, нависнув над ней, сделал необходимый толчок вперед без какого-либо предупреждения.       — Покладистая, — с ухмылкой протянул он, обнажая щербинку между зубов. — Но все еще холодная. Ты должна разжигать в мужчине желание, если планируешь заниматься этим, — вновь сделав глубокий толчок, окончательно впечатавший ее тело в диван, более пылко добавил Джон. — Давай! Покажи, на что ты способна.       Неумело поддаваясь вперед, Кушель сквозь боль старалась двигать тазом, непроизвольно наполняя пространство своим шумным, прерывистым дыханием, вызывающим вполне осознанное одобрение.       — Я же вижу, что тебе хочется, — обхватив ее бедра, задранные практически до потолка, он стал более яростно двигаться вперед, наращивая темп, одновременно удерживая все ее попытки сделать контакт менее ощутимым. — Пока не познаешь удовольствия этого процесса, ты не сможешь доставить его другим, — наклонившись к ней, вполголоса произнес он, скользнув шершавой щекой по ее подбородку, на что Кушель чуть отвернулась от него.       Принявшись науськивать ей различные реплики похотливого содержания, он по инерции пробуждал нечто неведомое ей ранее, отзывающееся непонятными скручиваниями внизу живота вместе с покалываниями на обхвативших его пояс бедрах. Испытывая непонятный и совершенно неконтролируемый порыв, Кушель принялась с большим пылом отвечать на его действия, поддаваясь некой исходящей изнутри необходимости двигаться с ним в унисон. Однако его вхождение все же оставались такими же пустыми и грубыми, не вызывая того ощущения, ради которого клиенты стали бы платить деньги.       Любуясь мимикой ее отчасти испуганного, и в то же время, не теряющего своей сексуальности лица, Джон обхватил ее подбородок, после чего скользнул вниз по шее, вызвав прокатившиеся по ее лопатке мурашки. И когда он, в неком порыве обхватив ее горло ладонью, начал слегка надавливать на него, Кушель почувствовала невольное сокращение между ног, перепугавшее ее не на шутку.       — Так вот, что тебе нравится, — с нескрываемым ликованием подметил он, ощутив обильное увлажнение в месте их наиболее тесного соприкосновения. — Ты прирожденная потаскушка.       Судорожно качнув головой, в попытке возразить, Кушель попробовала вновь вырваться из-под его тела, услышав несколько настойчивых стуков в дверь. Однако Джон был не умалим в своих действиях, совершенно не обращая внимания на подобные попытки пробраться в кабинет, выкрикнув «Я занят!», не прерывая сам процесс. Подхватив ее одной рукой за предплечье, вторую подложив под поясницу, он притянул ее к себе, отчего копна темно-русых волос начала щекотать ее лопатки, небрежно рассыпаясь на спине при каждом интенсивном движении его таза.       Усадив Кушель в более удобную позу, Джон вновь потянулся к нескольким следам на ее шее от его страстных поцелуев, собираясь оставить еще пару меток. А она судорожно перебирала в голове разученные накануне переходы, озвучивая про себя названия нот на латинском языке, машинально углубляя стоны согласно интенсивности его действий…       Получив необходимое, Джон расселся на диване, закинув на его спинку руку с раскуренной сигаретой, чей дым неспешно впитывался в темные пряди пребывающей в статике Кушель, обхватившей собственные колени, попутно упершись взглядом в противоположную стену.       — Пару недель поработаем с тобой. И можно будет приступать к обслуживанию клиентов, — пояснил он, сделав очередную затяжку, отчего шипение догорающих угольков привлекло взор ее пустых радужек. — Вот предоплата, — протянув небольшой конверт, выдохнул он. И, увидев немой вопрос в ее глазах, продолжил. — Остальное — по окончании наших с тобой «испытаний».       Сжав деньги в руке, Кушель, перебарывая болезненность в ногах и внизу живота, приподнялась с дивана, попутно отдернув подол изрядно помявшегося платья. Обхватив волосы, она поспешила заколоть их в небрежный пучок, совершенно не заботясь о своей внешности в тот момент.       — Да, Кушель. Завтра нам необходимо заглянуть к лекарю. Без постоянной контрацепции никуда. Ты же не планируешь заводить нахлебников для отпугивания клиентов, — прыснул он, ехидно усмехнувшись собственному остроумию. — И еще, — снова окликнул он ее у самой двери. — Тебе нужен яркий сценический псевдоним, — жестикулируя руками, помпезно заявил он. И, снова пустив на нее внимательный взгляд, словно пытаясь что-то обнаружить в ее внешности, задумчиво произнес. — У тебя благородные черты лица… Олимпия. Как греческая богиня. Или город, не помню, — махнув рукой, он залился глухим гортанным смехом, отозвавшимся у Кушель неприятным покалыванием в груди. — В любом случае, жду тебя завтра.       Поправив плечико своего платья, Кушель аккуратно кивнула, после чего поспешила скрыться за дверью. Стремясь как можно скорее покинуть душное помещение, она, словно пребывая во сне, слегка пошатываясь, вышла на крыльцо здания. И, ощутив резко нахлынувшее чувство тошноты, опорожнила и так пустующий желудок в ближайшем углу, не в силах сдержать привкус кислой настойки, которую он ей дал перед выходом. Боль внизу живота только усилилась. И, скрутившись от острого ощущения, она невольно соскользнула на корточки, облокотившись на стену, попутно обхватив колени, в которых постаралась заглушить свою истерику.

***

      По окончании испытательного срока получив всю сумму, Кушель сумела уговорить Джона дать еще немного сверху, чтобы покрыть всю сумму за пропуск на двоих человек. Сразу же передав деду заветный конверт, она принялась убеждать его в том, что им с госпожой Аккерман нужно как можно скорее покинуть Подземный город. Сжав картон, сквозь который прощупывалась солидная стопка купюр, дед в некой задумчивости, характерной представителям его солидного возраста, прищурил веки. Не так давно в окружении их жилища стали расходиться ядовитые слухи о его внучке, замеченной разносчиками сплетен в стенах одного из публичных домов. Разумеется, верить подобным роскозням, мужчина не собирался, и в мыслях не допуская, что носительница его крови может быть замешена в подобном.       Однако факты говорили сами за себя.       Звонкая пощечина, отозвавшаяся "пожаром" на покрасневшей скуле Кушель, последовала сама собой, отразившись явной обидой, сверкнувшей в ее глазах.       — Эти деньги не для тебя, — сквозь зубы прошипела она, продолжая остужать место удара холодными кончиками пальцев. — Не смей отказываться от них.       Уязвленный поведением внучки, прибегнувшей к столь унизительной практике, дед Аккерман все же не смог отказать ей, взвесив все возможные приоритеты. И договорившись с одним из постов, контролирующих проход через лестницу, сумел доплатить носильщикам, чтобы супругу смогли перевести в лежачем состоянии.       — Я не стал говорить о тебе, — шепнул он Кушель, когда лекарь, подготовив госпожу Аккерман к транспортировке, разъяснял носильщикам, расположившимся у подножия лестницы, как ее стоит нести. — Это ее убьет. Так что не проболтайся, — с излишней суровостью в голосе пригрозил он, удержав ее предплечье, чтобы она выслушала его до конца.       Кивком уверив его в том, что подобной оплошности она не допустит, Кушель опустилась возле носилок, осторожно поправив чуть отрощенные седые пряди челки на лице бабушки.       — Милая, — тихо прохрипела она, вынудив внучку наклониться ухом к ее рту. — Почему ты не отправишься с нами?       — Тебе нужно как можно скорее попасть на поверхность, — похлопав бабушку по груди, уверила ее Кушель, попутно улыбнувшись, пытаясь скрыть менее радужные эмоции, в том числе и ложь. — А я скоро приеду к вам.       — Как бы я хотела услышать твою игру, — медленно моргнув, продолжила госпожа Аккерман, обхватив ладонь «девочки».       — Еще услышишь. Как только поправишься.       — Я так тобой горжусь. Ты не сломалась, несмотря на все мерзкие сплетни о тебе, — с теплой, любящей улыбкой, напутственно произнесла бабушка, испытывая неподдельное чувство, упомянутое ранее. — Не поддавайся слухам, моя дорогая. Вредителей на этом свете сыскать не проблема. Просто оставайся собой.       Подавив всякое стремление закричать в голос от душевной боли, вырвавшейся наружу, Кушель вновь улыбается, неохотно проявляя подобное лицемерие по отношению к родительнице лишь из-за искренней заботы о ней. Пусть бабушка запомнит ее именно такой, а не продажной девицей, раздвигающей ноги под звон монет.       — Все, поднимаем! — скомандовал один из носильщиков, попутно вынудив Кушель отпрянуть от носилок. Выскользнув из сухой, покрытой морщинами, но необыкновенно теплой ладони, она сталкивается взглядом со свинцовыми радужками деда. Чуть поджав губы, он едва заметно кивает, после чего, не в силах злиться на любимую внучку, заключает ее в широких объятиях на пару мгновений, припадая сухими губами к ее макушке.       — Я не пропаду, — непривычно взрослый взор девичьих глаз устремился на родителя, стремясь уверить в ее самостоятельности. — Больше нет.