Окропленные ненавистью

      Привкус меланхолии поприветствовал Кенни ещё с момента пробуждения, когда он услышал пьяный рёв под собственными окнами. Скрипнувшая фрамуга, которую он дёрнул чересчур резко, вылетела из ставен, рухнув прямо на головы местного отребья, предпочитающего похмеляться с самого утра.       — Ты какого чёрта делаешь? — придерживая ушибленный затылок, помахал кулаком один из них, пока остальные собирали разбросанные по округе карты, планируя как можно скорее вернуться к партии. На этом их жалкий протест, несмотря на кровавые ссадины и разбросанное под ногами стекло, иссяк, быстро сменившись на куда более интересное занятие.       Испытав явное отвращение к ним, Кенни даже не стал тратить время, едва скрипнув зубом. Холёная столица, ослепляющая роскошью и фальшивыми манерами, при детальном рассмотрении оказывается куда менее девственной и чистой, мало чем отличаясь от трущоб Подземного города. Люди везде одинаковые, готовые упиться сполна своими тривиальными желаниями. И дело вовсе не в недостатке солнечного света над головой. Отсутствие свободы мысли, затравленной многолетним натиском титанов, присвоивших себе львиную часть суши, естественно для большинства. Порок человеческой души, привыкшей следовать примитивнейшим инстинктам, ко всему прочему искажённым моральными устоями, отчего люди прозябают свою жизнь, не имея никаких стремлений. Жалкий сброд, не способный взять свою судьбу в руки.       Такими темпами не только род Аккерманов, но и само человечество в конечном итоге погубит себя, прозябая на задворках мира взаперти. Что ж, так тому и быть. Но прежде, раз уж он уже родился здесь, Кенни планирует урвать всё, до чего только сможет дотянуться. Именно в несовершенстве этого мира таится его истинная красота. Ежели никто не в силах ему возразить, стоит упиться сполна хотя бы этим, ощущая каждое биение своего сердца.       И всё же в последнее время жизнь превратилась в рутину, не принося былой эйфории. Оказавшись в небольшом палисаднике, Кенни не чувствует былого азарта, подкрадываясь к лейб-гвардейцу сзади. Да и истошное мычание под сжимающими рот несчастного пальцами, пока лезвие абсолютно механично скользит по его шее, не вызывает каких-либо эмоций. Перешагнув через рухнувшее тело, Кенни просто идёт дальше, стараясь не мазнуть по растекающейся луже собственным ботинком. Рукоять кинжала, чьё лезвие он отряхнул прямо на ходу, уже готово к новой цели, не подозревающей о своём последнем вдохе.       Оказавшись внутри небольшого дома, он интуитивно направляется к лестнице, замечая показавшегося из-за угла гвардейца. Поднос из рук последнего с грохотом падает на пол, пока Кенни всё ещё удерживает рукоять погружённого на всю длину лезвия кинжала. Булькающий хрип из перерезанной глотки длится мгновение, после чего гвардеец с лёгкой руки Аккермана оказывается у стены, по которой он медленно сползает вниз. Неспешные шаги по ступеням сопровождает тихий скрип, единожды прерываемый грохотом спущенного по лестнице тела, вставшего у него на пути. Ухватившись за стёртую ручку, Кенни не сразу её поворачивает, некоторое время всматриваясь в трещины на дереве. Стоило бы постучать, но слишком много чести. В конце концов, он при любом раскладе нагрянет внутрь, к чему лишние манеры?       Мало освещённая комнатка с кроватью у самого окна оказалась вполне пригодной для существования. Тумбочка с парой книг, столик с цветами и стаканом воды. Даже пара растений в глиняных горшках, расставленные на подоконнике, веяли куда большим уютом, чем большинство крысиных нор Подземного города. Колыхнувший занавески ветер, сопровождаемый щебетанием птиц, добавляет свежести, прокатившейся по скулам.       — Старик, не помер ещё?       — Так это ты, — тихий голос ответил ему не сразу, после чего Кенни наконец-то заметил шевеление на кровати. — Как пробрался через лейб-гвардию?       — Было не трудно, — пожав плечами, он продолжал стоять у стены, ненавязчиво рассматривая совсем исхудавшего старика, приподнявшегося на подушке.       — Снова размахивал своей бритвой? — его сосредоточенный взгляд, обрамлённый морщинками, взглянул прямо в душу, стараясь уловить на лице молодого Аккермана хотя бы каплю эмоций. — Не надоело ещё?       — Признаться… немного наскучило, — пожал плечами Кенни, с некой грустью ощутив конец былого величия предка. — Всё равно, что тараканов давить.       Дед смотрит оценивающе, после чего отводит взгляд, разглядывая свои иссохшие ладони, сложенные на одеяле.       — Выходит, ты перебил всех полицейских?       — Если ты про тот сброд, слонявшийся по округе, то они уже пошли на удобрение.       — И это все, что ты можешь мне рассказать, Кенни? Не думаю, что ты пришел сюда лишь для того, чтобы утомить меня своей бравадой.       — Я знаю, что тебе недолго осталось, — скучающая мимика на его лице быстро сошла на нет, приобретая оттенок серьёзности. — То же, что и у бабули?       — Чахотка не щадит никого, — словно в подтверждение своего недуга, Герольд Аккерман переходит на рваный кашель, быстро подставляя сухой кулак ко рту. Тёмно-бордовые капли на его губах исчезают рваным движением губ, у которых мгновение спустя оказывается салфетка. Клеймо пребывания в Подземном городе настигло и его.       — Я тут выяснил, что у нас остались родственники на самом юге, близ Сигансины, — шагнув к кровати, решает поделиться Кенни. — Но даже в такой глуши нашей семье не дают спокойно жить. Так что им сейчас несладко. Почему же, после верной службы рода Аккерман король так поступил с нами? Наш род почти на грани исчезновения. Чем мы так умудрились насолить ему? — на эмоциях он вскидывает руки перед собой, испытывая поистине детское любопытство. Впервые за долгое время. — Давай же, расскажи милому внучку.       — Это ты себя называешь милым внучком? Наводящего ужас на всю столицу Кенни Потрошителя? — Герольд Аккерман не сдерживает усмешки, отчего его грудная клетка даже содрогнулась пару раз. — Дело не в ненависти. Король боится нас. Дело в том, что он не может управлять семьёй Аккерман.       — Управлять? — бровь Кенни вскидывается сама собой, олицетворяя шевеление обрывков мыслей, роящихся в попытке найти смысл.       — Я и сам не знаю всех подробностей. Но наша семья действительно когда-то служила королю… Раньше мы были его верным мечом, помогали наследовать королевский титул. Но дело в том, что у королей сила гигантов передаётся по наследству.       — Сила гигантов? — впервые за многие месяца Кенни испытывает истинное удивление. Быть может, хворь уже сказалась на помутневшем разуме старика, и он попросту тратит время, выслушивая бредни помрачённого сознания? — О чём ты?       — Невообразимая сила, — Герольд Аккерман из последних сил сжимает пальцы в кулак. — Способность управлять памятью людей. Изменить их воспоминания о прошлом. Лишь двое отвернулись от короля. Восточный клан и семья Аккерман. Мы были не подвластны его влиянию.       — Отсюда и гонения, — вслух рассуждает Кенни, не раз слышав от бабушки Анетты о нелёгкой судьбе восточного клана, часть которого также сумела отыскать прибежище в Подземном городе.       — Ужасная история, — качает головой старик.       — О чём ещё ты хотел мне рассказать? — присаживаясь на стул у кровати, уточняет Кенни, ощутив исходящее откуда-то изнутри желание узнать как можно больше. Гордость не позволит признаться в этом старику. И всё же он таит наивную надежду, что именно ради этого мгновения он получил пожелтевший конверт с подписью Герольда Аккермана, просунутый под дверь своей лачуги.       — Как я тебе говорил, Кенни, семья — это то, что нельзя забывать. Это сила, что может поменять исход всего. Помни об этом, — вновь откашлявшись, хрипло произносит Герольд Аккерман, сползая на подушке ниже. Поднявшись, Кенни поправляет наполненную гусиными перьями ткань, помогая расположиться удобнее. — Когда я был твоего возраста, я стал лордом поместья, а семья Аккерман была одним из самых зажиточных и влиятельных родов. Мой отец вёл дружбу с королём Рейссом, дядей нынешнего правителя.       — Разве королевский род не Фрицы?       — Это бутафория. Вранье, которое внушили всему миру в попытке обезопасить истинного короля. Семья Рейссов, вот кто управляет на самом деле, — старик поднял палец, показывая на тумбу. — Мой двоюродный брат был первым советником в правительстве, заимев на тот момент семью и пару сыновей. Я же только женился на Анетте Аккерман, двоюродной племяннице моего отца.       — Выходит, бабушка тоже принадлежала роду Аккерман? — подойдя к тумбе, уточняет Кенни, не забывая прощупать пальцами днище выдвинутого ящика.       — Среди высокородных семей обычная практика вступления в брак между дальними родственниками. Да и мог я выбрать себе в супруги кого-то другого? — на рассуждения деда Кенни нащупывает выемку. Несильное нажатие позволяет снять дополнительное дно, к которому закреплены карманные часы и небольшая кожаная тетрадь. Замечая в руках внука искомое, дед тянется к часам. Одно нажатие на клапан сверху, и металлическая крышка опрокидывается, позволяя рассмотреть семейный портрет, нарисованной рукой мастера. Остатки былой роскоши, которая когда-то была у рода Аккерман. — Моя дорогая Анетта, — приглаживая пальцем лицо молодой тёмноволосой женщины, с какой-то грустью роняет Герольд. — Не такой жизни я хотел для нашей семьи.       Бросив взгляд на умело выполненный портрет, отражающий детали, Кенни подмечает сходство с собственным отражением в сухих чертах родителя. Пусть дед в его годы мог похвастаться куда более статной шевелюрой, достающей до середины плеч, его взгляд отражает ту же решительность и жажду жизни, безвозвратно истлевшие за десятилетия. В рядом стоящей красавице, едва достающей до его плеч куда труднее уловить черты осунувшейся бабушки Анетты, лишившейся длины своих волос и былой привлекательности. Время не пощадило её тонких плеч, и тем не менее, она была великолепна в свои лучшие годы.       — А что здесь? — махнув сжимаемой в руке тетрадью, решает осведомиться Кенни, на что кожаный переплёт тотчас выхватывается из его рук.       — Обрывки воспоминаний, — развязывая бечевку, заключает Герольд Аккерман, продолжая удерживать пальцы на обложке, словно что-то вспоминая. — Мы процветали. Наше имя вызывало в умах людей уважение и трепет. Враги же нас боялись, если таковые вообще имелись. Но в один день всё переменилось.       Пригладив потрескавшуюся кожу, он ненадолго замолкает, после чего всё же открывает тетрадь, позволяя Кенни увидеть очередной семейный портрет. На нём был изображён куда более молодой Герольд Аккерман, узнаваемый по суровому взгляду. Ему было семнадцать, судя по подписи внизу рисунка. Рядом же был его старший кузен Эрик с сыновьями, носивший окуляры в связи с ухудшимся с годами зрением, в изображении которого также узнавались определённые семейные черты с выделяющимися скулами. Пусть уже в его лике можно было рассмотреть куда более глубокие линии и характерную для аристократов ухоженную короткую бороду и усы.       — Карета за мной приехала ночью. Кучер передал конверт с сургучной печатью отца, — продолжил дед, рассматривая изображение сыновей своего кузена на семейном портрете. — Я собрался за минуты, убедив Анетт остаться. Когда я прибыл в поместье отца, он сказал, что наш король мёртв, и его место занял его брат. Что великая сила теперь принадлежит другому, и Рейсс не будет медлить. Отец уверял, что его нужно остановить.       Герольд рассказывал спутанно, вероятно, позабыв детали тех событий. Что именно хотел сотворить новый король, он так и не вспомнил. Зафиксировав взгляд на молодых Аккерманах, изображённых на портрете, Кенни чётко ощутил щемящую в душе обиду. Им принадлежала большая часть этого мира. И в один день их попросту лишили будущего, отправив на задворки, как изживший себя биоматериал.       — Мы условились о том, что нужно собрать сторонников. И договорились о встрече на следующий день. Мой двоюродный брат так и не приехал к отцу, — дед нахмурился, всматриваясь в изображение брата, после чего перевернул его. — Если бы мы знали, что охота на ведьм уже началась. Лейб-гвардия приехала к воротам отца спустя час. Я успел сбежать с чёрного входа, но, когда я добрался до своего поместья, меня встретила внутренняя полиция с винтовками наперевес. Они вывели под руки перепуганную Анетту на улицу прямо в ночной рубашке. Мои люди были схвачены, а часть, включая охрану поместья, попросту убиты. Я оказался в западне.       «Герольд Аккерман. Именем короля, вы обвиняетесь в предательстве короны и заговоре с целью убийства монарха и его семьи. Властью, данной нам самим королём, мы берём вас под стражу до дальнейшего выяснения обстоятельств».       Дед описал капитана внутренней полиции, как беспринципного, жадного до власти лицемера, упивающегося своим положением.       «Не советую сопротивляться, если не хотите овдоветь раньше времени».       — Я никогда не забуду ухмылку на его лице. И грязные руки гвардейцев на животе Анетты. Она была беременна.       — Я думал, отец родился уже в Подземном городе, — продолжая вслушиваться в рассказ деда, уточняет Кенни.       — У нас должен был родиться первенец. Был пятый или шестой месяц. Но, это было только начало нашего унижения, — по сгущающейся ауре вокруг старика, Кенни прекрасно понимал, к чему тот клонит. — Я слышал её истошные крики. Мы были в разных камерах. Но, как бы я не говорил, что ничего не знаю, им куда больше приносило удовольствия истязать её. Ребёнка она потеряла. Девочку, что так и не увидела этот мир.       «И это великий род Аккерман? По мне лишь жалкие аристократишки. Как вам только могло прийти в голову пойти против нашего короля?»       — Капитан Аластер Дюк. Мастер пыток, острый не только на удары, но и на язык. Вот кто действительно получал удовольствие от своей работы. Больше всего ему нравилось ломать мне пальцы, будь то рук или ног. Об участи своего двоюродного брата я узнал из его уст. Тело Эрика нашли за стеной Сина, вместе с его старшим сыном. Несчастный случай во время прогулки на лошадях. Кто бы ещё поверил в случайность. Но, как я узнал позже, его супруге всё же удалось убежать вместе с младшим сыном. Их след оборвался после пересечения стены Роза. Я думаю, что это именно племянник пустил корни на юге. Возможно, его дети.       «Король олицетворение милости. Он не хочет изжить ваш род со свету. И он милостиво предлагает вам выбор. Жизнь, вполне свободная, но отказ от всего имущества».       — Аластер Дюк появился на пороге моей камеры преисполненный духом. Как он отзывался о милости короля. Словно о каком-то божестве, — в глазах Герольда Аккермана зажглась какая-то искра. Он видел всё, о чём говорит, как наяву, погружаясь с головой в события тех лет. — Как же я был зол. Как мне хотелось разорвать всех и вся, — его зубы сжались, вместе с сухими пальцами, на костяшках которых проступили жилки. — Когда кандалы были сняты с кольца на стене, я просто поддался порыву. Цепь сомкнулась на его шее довольно быстро. Как же он хрипел, пока я не дёрнул сильнее. Несмотря на его истошные брыкания, я просто не мог разжать руки. Не хотел. До тех самых пор, пока его тело не перестало содрогаться. Мне было уже всё равно. Осознание, что своей местью я окончательно загубил Анетту, пришло слишком поздно. Меня скрутили довольно быстро, вновь заключив в кандалы. Не помню, сколько прошло времени, оно казалось бесконечным, — мимика его лица постепенно оскуднела, избавившись от напряжения. Чуть помедлив, старик продолжил. — Пока само «божество» в итоге не оказалось на пороге моей камеры, в сопровождении своей вооружённой свиты. Ему хватило ума не развязывать мне руки.       — Сам король пришёл к тебе? Тот, что приказал взять под стражу? Ты уверен, что не лихорадка в тебе заговорила? — выражаю долю скептицизма, подхватывает Кенни, на всякий случай приложив ладонь к взмокшему лбу.       — Я пока в своём уме, щенок, — огрызается Герольд, отталкивая руку заботливого внука. — А тебе не мешало бы вспомнить о манерах, прежде чем перебивать старших.       На его возмущение Кенни лишь хмыкает, поправляя чуть пошатнувшуюся на голове шляпу. После чего вновь закидывает вычищенные ботинки на тумбу рядом со стариком.       — Сам король Рейсс оказался в моей камере. Я никогда не забуду его взгляд. В нём было что-то неземное. Совершенно сверхъестественное. Речь была максимально спокойной. Он извинился за произошедшее и сказал, что капитан Дюк получил по заслугам. Что бешеных псов надо отстреливать, и он благодарен мне. Однако, в силу обстоятельств он не может вернуть Аккерманам былую власть и статус. Но в знак былой дружбы наших семей сохранит жизнь моей семье и позволит жить свободно, в стенах Подземного города.       — И ты согласился?! — Кенни даже не сдерживает пренебрежения в своём тоне. — После всего, что пережила наша семья, ты просто простил его?!       — Не заблуждайся, Кенни. Выбор мне никто не предоставлял. Всё было решено ещё до нашего разговора, — с нажимом парирует Герольд в попытке осадить внука. После чего чуть приподнимается в постели. — Единственное, что я мог решить, сидя напротив него — сдохнуть в камере ещё тогда или иметь возможность пожить хоть какой-то срок со своей семьёй. После того, как он ушёл, мне позволили увидеть Анетт. Она выглядела куда лучше, условия её содержания явно изменились. Уже через два дня нас доставили в Подземный город, куда ссылали неугодных власти. По липовым обвинениям в заговоре против короля, нас сослали в самый ад, подарив мнимое ощущение свободы. И всё же, мы были живы.       — Ты допустил это.       Ощутив накатывающее раздражение, Кенни с явным осуждением опускает взгляд на немощного старика, стирая былое представление о суровом предке.       — В тот момент я думал, что уберегу свою семью, но порой мне кажется, что я своими же руками погубил её, — никак не отпираясь от обвинений внука, Герольд лишь посмотрел на следующий семейный портрет в своей тетради. — Энтони, твой отец, — указывая на мальчика в руках молодой Анетты, уточняет он. — Его рождение было настоящим чудом. Твоя бабушка уже не думала, что сможет жить дальше, но… именно его рождение подарило нам надежду. Я же увидел в нём спасение. Возрождение нашего рода. Былого величия Аккерманов.       Бросив взгляд на пухлые черты лица мальчика на карточке, Кенни уловил куда больше сходства с миловидным личиком маленькой Кушель, что сохранилось в его собственных воспоминаниях, чем с куда более жилистым образом отца, за годы выцветшим из его памяти.       — Но мои идеи... то, что я пытался вложить ему в голову, — Герольд изучает изображение с некой грустью, скользя пальцами по груди нарисованного мальчика. — Энтони был рожден не для этого. Я пытался воплотить его руками месть. Это его и погубило.       — Разве не очередной мамин ухажёр его прирезал?       На едкий комментарий Кенни старик усмехается, скорее наивности самодовольного внучка.       — Даже в такой клоаке, как Подземный город, жажда свободы не может угаснуть. Ты ведь знаешь это не хуже меня, Кенни. Я хотел процветания своей семьи, но здесь можно заиметь заработок только одним способом.       — Значит, ты подался в преступный сговор? Ты всё ещё можешь меня удивить, старик.       — Мелкие махинации, не более, — развеивая какие-либо представления, комментирует Герольд Аккерман. — Я надеялся уберечь Энтони от этого, но он прочувствовал всё собственной кожей. Он варился в этом с самого детства, как бы я не пытался утаить все тонкости своего дела. Он всё понял. И выбрал тот же путь, — его выразительные серые радужки смотрят на внука в упор, демонстрируя эмоцию, распознать которую Кенни так и не смог. — Так же, как и ты.       Осуждение или же принятие читается в его глазах? Как бы там ни было, многое встаёт на свои места, в том числе объясняя реакцию зевак, с которыми Кенни сталкивала судьба при различных обстоятельствах. Как и их многозначительное молчание, стоило упомянуть имя, что Аккерман делал в исключительных случаях.       — Он сколотил банду, постепенно захватившую большинство улиц в свои руки. Однако Подземный город был ссылкой не только для Аккерманов. Воин, служивший семье восточного клана, у них произошла делёжка власти. Энтони никогда не умел сдаваться. Он не мог отступить. Но Симидзу оказался хитрее.       — Так вот оно что, — на лице Кенни невольно вырисовывается улыбка, отзываясь явным непониманием в глазах нахмурившегося Герольда. — Тогда отец может спать в могиле спокойно, — приподняв шляпу, поясняет он, вспоминая последний разговор родителей. — Невольно, я свершил сладкую месть, о которой даже не подозревал.       — Так значит это ты… — зрачки старика на мгновение расширились.       — Это было не так трудно.       Закрыв кожаную тетрадь, Герольд Аккерман вновь всматривается в циферблат карманных часов, на крышке которых осталась гравюра.       — Руками короля мы потеряли былое величие и честь. Он запятнал репутацию нашего рода.       — И зачем ты мне это рассказываешь?       — Потому что ты мой внук, Кенни. Ты наследие рода Аккерман. И как бы я не относился к твоим методам, я хочу, чтобы ты знал правду о падении Аккерманов.       — Чтобы ты себе не думал, старик, Аккерманы и без короля прекрасно падают сами, — едко прыскает Кенни, продолжая переваривать услышанное. — Твое наследие — это маленькая шлюха в борделе Подземого города и головорез.       — Есть еще, — сухо комментирует Герольд, с усилием захлопывая крышку карманных часов.       — Ты о наследниках дяди? Думаешь у них есть хоть какой-то шанс на рассвет? Бега и вечный страх. Всё будущее, которое им светит, — с нескрываемым раздражением Кенни подрывается со стула, по наитию притягивая пальцы к занывшей переносице. — О незавидной участи отца мне всё понятно. Но… ты же знаешь, что случилось с ней?       — Ты не знаешь? — Герольд заметно удивляется, сразу понимая, о ком идёт речь. — С другой стороны, ты был совсем маленьким и мог не всё понять. По крайней мере, я пытался уберечь тебя.       Ощущая накатывающую головную боль, Кенни погружается в воспоминания, улавливая беглые картинки их прогулки по Подземному городу. Сонная Кушель на руках бабушки Анетты уже успела задремать, мирно посапывая, пока он спешно следует за дедом, стараясь не отстать в толпе, собравшейся на городской площади.       — Я не мог одобрить его выбор, — сухо продолжает Герольд. — Но… она подарила мне внуков и, несмотря на свою запятнанную репутацию, была верна Энтони до самого конца. Если бы она обратилась к нам…       Толпа неспешно расходится, позволяя рассмотреть деревянную установку. Кенни собственными глазами мажет по висящей в петле женщине, чьи босые, исцарапанные ноги качнулись в воздухе. Взгляд с опаской ползёт вверх, уже почти доходя до лица, как в следующий миг сильные руки деда быстро отворачивают его в сторону. «Нам нужно идти, Кенни. Нам нечего здесь делать. Идём, мой мальчик...»       — Так это была она…       Сухие пальцы деда как наяву осторожно прикрыли его веки, уводя от толпы.       — Мне жаль, что её постигла подобная участь, — с явным сожалением произносит Герольд Аккерман.       Напряжённое молчание в полутьме маленькой комнаты позволяет услышать топот копыт по каменистой дорожке у дома.       — Какая уже разница? — лишь пожимает плечами Кенни, спокойно отпуская пережитое. — Это ничего не меняет.       Откладывая кожаную тетрадь в сторону, старик всматривается в окно, ощущая прохладу дующего ветра.       — Значит, ты видел сестру не так давно? Не хочешь вытащить ее?       — Кушель всё там же, в скотском борделе под землей. Я хотел помочь ей, но она не хочет меня видеть, — рука потянулась под шляпу, немного нервно почесав взмокший затылок, вспоминая её грозный взгляд, всецело адресованный ему. — Что там, что здесь, какая разница, где сидеть в клетке? — Кенни на время замолкает в ожидании какой-либо реакции. Однако старик всё так же безмятежно всматривается в окно. — Может быть ты напишешь ей, в последний раз?       — Не думаю, что это уместно, — его губы пошевелились машинально, пока пальцы неспешно перебирали лоскут одеяла на его ногах. — Она и так обо всем догадается.       — Кушель на сносях, ты почти прадедушка, — Кенни использует как можно более яркие образы в попытке вызвать хоть какую-то реакцию со стороны родителя, — но крысёныш ей так нужен, что она готова свою жизнь поставить на кон. Что увидит этот ребёнок, когда придет в этот жестокий мир? Боль и мрак? Ничтожное прозябание. Кем он станет? — вспоминая своё детство в трущобах, он ненадолго замолкает, пока взгляд старика наконец-то вновь не обращается к нему. — И после всего ты пытаешься мне заливать о былом величии нашего рода?!       — Кровь и былые заслуги — далеко не все, что хранят в себе носители рода Аккерман. Ты поймешь, Кенни, рано или поздно.       — Да ну, — кончик языка прокатывается по зубам с явным скептицизмом.       — Не жалей ни об одном прожитом дне, — спокойно заключает Герольд Аккерман, приглушая очередной приступ кашля рваным глотком воды. — Бери всё, что положено. Твоя сестра, к сожалению, не обладает той силой духа, что есть у тебя.       — Как сказать, — облокотив руку о спинку стула, более удобно развалился Кенни. — Кушель наставила на меня ружье, старик, и даже спустила курок. По крайней мере, она обладает куда большей силой духа, чем ты.       — Вот как… — морщинки вокруг его глаз чуть разгладились, позволяя лучше рассмотреть блёклый серый цвет радужек. Раскрывшиеся губы мгновение спустя издают хмыкающий звук, постепенно переходя в звонкий, почти по-детски открытый смех, отдающий чем-то нездоровым. — А я уже подумал… — не сразу сумев взять под узды накатившие эмоции, заключает старик. — Не бросай любимых, Кенни. Одному в этом мире выживать крайне трудно.       Перед глазами встаёт улыбка Роземари, на лицо которой спадают пшеничные пряди из только распущенной косы. Отдающие золотом на зареве волосы красиво переливаются, прикрывая её нагую грудь.       — Я почти всю жизнь один, — более резко, чем хотелось бы, выплёвывает Кенни, стараясь вернуть тону былую безмятежность. — И в тот день, когда я ушёл из дома, я наконец-то обрёл настоящую свободу. Я ни на что ее не променяю, слышишь, старик?! Всё детство, что я получал от тебя тумаки за проступки, чаще даже не свои… ты столько восторгался ей, а сейчас не хочешь сказать даже пары фраз? А обо мне хотя бы раз замолвишь словечко?       На его тираду Герольд Аккерман лишь поджимает губы, после чего неспешно выдыхает. Несмотря на бледный вид и худобу в его взгляде чувствуется умиротворение.       — Чтобы не происходило, Кенни, я прожил счастливую жизнь. Ведь я видел, как росли мои внуки. Я видел их силу воли, жажду жизни и непокорность. И именно то, что Кушель не хочет отказываться от ребёнка, говорит об осознанности ее выбора. Я предлагал ей перебраться на поверхность в тот самый вечер, как мы с бабушкой покинули Подземный город. Она заупрямилась, говорила о денежном долге, — старик дёрнул уголками губ верх, после чего его брови слегка нахмурились. — Я отправил ей деньги на закрытие долга спустя пару месяцев, прислал ей всю сумму… но, как видишь, Кушель сделала свой выбор.       Едва сдержав своё удивление, Кенни вспоминает красивые платья, дорогой атласный пиджак, выигрышно сочетающийся с её бледной кожей. И неплохо обставленную комнату, которую он краем глаза оглядел при их последней встрече. Глупая девочка, так жаждавшая хорошей жизни. С другой стороны, как ещё она могла себя утешить, когда всё приключилось? Клиенты борделей куда более скупы, чем он думал. Красивая жизнь стоит дорого, но западня ростовщиков кроется именно в готовности дать столь желанную сумму здесь и сейчас, пока клиент не увязнет в процентах, обречённый выплачивать свои долги годами. И Кушель, судя по всему, слишком поздно распознала эту западню.       — Я бы многое отдал, чтобы увидеть вновь ее живые глаза, но… — старик добавил в голосе тепла, окончательно приняв свою участь, — ты же сам прекрасно знаешь, что жизнь здесь для Аккерманов куда менее свободна, чем в Подземном городе. Ты не можешь быть собой, поэтому и прячешься за личиной потрошителя. Разве эта жизнь была бы ей в радость? Быть так близко к солнцу, но не иметь возможности к нему прикоснуться. В лучшем случае, ее бы просто заперли в четырёх стенах, как нас с Анеттой. Не мне осуждать ее.       Заглянув в кожаный журнал, Герольд вытаскивает ещё одно изображение, менее качественное и немного затёртое в сравнение с другими, но тем не менее также бережно хранимое им все эти годы.       — Наш род сплошь окроплён ненавистью. Кушель вольна жить той жизнью, которой хочет. Как и ты, мой мальчик.       Он протягивает карточку Кенни, позволяя увидеть косички Кушель, которые любила завязывать ей бабушка, не забывая вплетать красивые ленты.       — Я помню, как ты привел нас в ту студию, — вспоминая запах пыли и пожилого мужчину с пером в руке, комментирует Кенни. — Кушель ведь исполнилось пять лет в тот день.       — Мой друг по мастерской согласился сделать наш семейный портрет.       — Это были самые долгие два часа моей жизни, — закатывает глаза Кенни, ощущая приятное тепло где-то под рёбрами.       — Важен результат, мой мальчик, — аккуратно вставляя карточку обратно в журнал, подмечает Герольд Аккерман. — Хотя, насколько помню, пару подзатыльников мне пришлось тебе отвесить.       Его сухие пальцы кропотливо обвязывают бечевку вокруг обложки. После чего концы завязываются в узел.       — Мне было двенадцать лет, когда отец отдал мне часы, что принадлежали ещё его отцу. Механизм уже поизносился, но если их заводить каждый день, они не подведут.       Молча наблюдая за аккуратным прокручиванием шестерёнки, Кенни не сразу замечает, какой интерес вызывает у него подобная манипуляция. В детстве ему так же нравилось смотреть за ювелирной работой старика, бережно обращавшегося будь то с тесаком или ножом.       — Пообещай мне только одно, Кенни, — положив карманные часы сверху на журнал, Герольд окончательно ложится в постели, притягивая на грудь одеяло. — Жить без сожалений. И помнить о силе крови Аккерман.       — Поверь мне, — помогая родителю укрыться, полушёпотом подхватывает Кенни, — это то, что я могу пообещать тебе наверняка.       Двинувшись к выходу, Кенни спокойно убирает руки в карманы брюк, более не оборачиваясь. Вновь почувствовав столь желанную жажду жизни, он с упоением ощущает нарастающий в груди жар, готовый захлестнуть его с головой. На пороге смерти старик смог дать ему новую цель. Пусть он последний из рода Аккерманов, расплата настигнет каждого виновного в их крахе. И род Рейссов будет следующим, кто захлебнётся в собственной крови.