Окропленные ненавистью

      — В этот раз дождя нет, — Кушель подставляет ладонь подушечками пальцев вверх, наблюдая за полоской света, скользящей по коже при её незамысловатом движении.       — Вижу, он произвёл на тебя впечатление, — доносится со спины мужской голос, пока она всматривается в полосы света, преображающие привычно серую землю в совершенно иной оттенок. — Тебе понравилось?       — Это было необычно. Но солнечный свет интереснее, — она неспешно шагает в освещённый круг, поднимая голову. Скалистые утёсы с ребристыми краями успели зарасти дикой травой. Даже в холодном минерале под действием природной силы жизнь тянется к солнцу красивыми головками распустившихся цветов. Стоит поднять взгляд выше, глаза натыкаются на белоснежный круг, впечатывающийся в разум, отчего она продолжает его видеть, даже прикрывая веки. Сильно прищурившись, Кушель по наитию притягивает ладонь к лицу.       — Слишком ярко? — Рик стоит рядом. Повернувшись к нему, Кушель высматривает тот же прищуренный взгляд, что у неё. Солнечный свет играет на его скулах яркими полосами, позволяя рассмотреть каждую морщинку. — К свету быстро привыкаешь, но на поверхности мы используем головные уборы или зонты.       — Зачем вам укрываться от солнца? — она искренне удивляется, медленно опуская руку от лица.       — Потому что солнечное тепло при длительном воздействие может навредить. Оно вызывает на коже загар. Потемнение, — уточняет Рик, улавливая немного сконфуженное выражение её лица, — но также может вызвать ожоги, как от воздействия пламени. Голову же может напечь. Ощущение неприятное, скажу я тебе.       — Но ведь солнце очень далеко, — не до конца понимая, как именно маленькая звезда на расстоянии сотни тысяч миль может нести такой вред, рассуждает она. — До него не дотянуться.       — А его свет, что ты сейчас видишь, ещё как до нас достаёт. Очередной парадокс нашего мира. Мы не можем без солнца, но и вынуждены скрываться от него время от времени.       Она всю жизнь жила в полумраке мирка, не знавшего солнечного тепла, в то время как люди на поверхности испытывают дискомфорт от его чрезмерного воздействия. Ироничней не придумаешь.       — Всему должна быть мера, — его рука с нежностью коснулась пояска её корсета на спине. Кушель ощущает нехватку воздуха, оказываясь в его объятиях. Таких желанный и тёплых, отчего она быстро расслабляется. Сердце перехватывает. — Будь начеку, Кушель, — его пальцы слегка отдёргивают рукав её платья, оголяя плечо. Сухие губы мягко касаются нагой кожи, пока она ощущает сухость в горле. Дыхание углубляется. — Не дай себя сжечь.       Распахнув веки, Кушель машинально притягивает руку к губам. Жадно вдохнув до скрипа расширенных рёбер, она судорожно кашляет до боли в боку, улавливая нестерпимый жар.       — Пожалуйста, помогите! — доносится душераздирающий крик из коридора. Клубящаяся дымка у постели, тянущаяся из-под двери, вынуждает тотчас подорваться на босые ноги. Пальцы рывком хватают халат с вешалки, не забывая потянуть за ремень потёртой сумки, подставленной под трюмо.       — Пожар! Мы все сгорим! Скорее, нужно выбираться!       Суета в коридоре сопровождается нестерпимой головной болью. Трясущиеся пальцы не с первой попытки отодвигают щеколду дверного замка. После чего придерживают низ заметно округлившегося живота. Сердце стучит чересчур быстро. В глазах темнеет, отчего она в бессилии заваливается на дверь, прикладывая лоб к прохладному дереву, пока не успевшему нагреться от нарастающего градуса. Она должна выбраться.       Производя над собой усилие, Кушель отпирает дверь, дёргая на себя. Дымка из коридора густым чёрным валом вваливается в комнату, отчего она быстро подставляет рукав халата ко рту, стараясь не вдыхать. Прикрыв глаза от жжения, она оказывается в коридоре. Языки пламени уже частично расползлись по стенам, окружая.       — Запасной выход завален. На лестницу не пробраться! — дёргая за дверь, рычит Эдуардо, стоя в одних трико и распахнутой рубашке. В попытке схватить ручку он резко отдёргивает руку, сжимая челюсти от боли. — Горячая. Нужно идти к главному входу, — сквозь зубы шипит он на удивлённые взгляды перепуганных работниц, столпившихся вокруг него.       Едва удерживаясь на ногах, Кушель стоит посреди коридора, пока вокруг мельтешат крик ужаса, опоясывающий всё живое страх и паника. Стук из кабинета Джона Джунсона содрогает дверь, сопровождаясь его ором. Интуитивно шагнув в сторону его двери, Кушель приглаживает лакированное дерево, пытаясь не отключать разум. Сознание становится всё более скованным, не позволяя лишний раз пошевелиться.       — Джон! — она стучит в дверь, улавливая перепуганное ворчание владельца борделя с противоположной стороны, сопровождаемое очередным содроганием. В попытке схватить ручку, Кушель царапает ладонь, нащупывая обломок. С неделю Джон Джунсон поставил себе надёжную дверь в кабинет после очередного раза, как один из клиентов её снял с петель в нетерпеливой попытке переговорить с ним. Теперь же кусок дерева с крепкими петлями одним плечом не вскроешь. Срезанная ручка всё равно что ржавый гвоздь, по шляпку вбитый в крышку его гроба.       — Олимпия! Скорее, нужно бежать! — Эдуардо подхватывает её под руки, оттаскивая от двери под крики Джона Джунсона.       — Нельзя оставлять его здесь, — она тянется пальцами, едва справляясь с накатывающей слабостью. Чтобы не сотворил растлитель и ростовщик, многие годы администрировавший дом утех под покровительством теневых личностей, подобной участи не пожелаешь и самому заклятому врагу.       — Если мы сейчас не уйдём, погибнем все! — Мари подхватывает её с другой стороны, уводя к лестнице. — Подумай о себе и о ребёнке!       Обмякнув в их руках, Кушель семенит босыми ногами по ковру, в последний раз оглядываясь в сторону злополучного кабинета, где всё началось. У самой лестнице на небольшой площадке, обрамлённой резными перилами, их глазам предстаёт широкий зал борделя, охваченный огнём. Пламя уже успело поглотить всю барную стойку, отчего треск взрывающегося стекла дополнил общую какофонию. Уже дотянувшись до крепления огромной люстры, огонь охватил хрустальные кольца.       — Старайтесь не вдыхать! Главное, добраться до двери! — рычит Эдуардо, быстро уводя её вниз по лестнице.       Треск люстры над головой добавляет темпа, отчего Кушель при очередном неосторожном шаге спотыкается на ступеньке, едва удерживаясь на разгорячённых перилах.       — Держись! — подхватывает её под руку Эдди.       Шипя от боли, Кушель быстро притягивает обожжённую руку, бросая взгляд перед собой. Старенький рояль, смягчавший тяготы её будней все мучительные годы заточения здесь, так же оказался в плену пламени, заигравшем на благородном дереве яркой охрой. Столики, за которыми сидели наскучившие до смерти клиенты, насвистывающие во время выступлений, протёртые сидушки стульев у бара и дешёвая лепнина на стенах. Всё горит самым ярким пламенем, сжигая проклятое место на глазах. Ни в одной из своих грёз она и представить не могла, что её мольбы о свободе воплотятся в явь в столь пугающей форме.       И всё же, именно здесь, в этом опротивевшем зале он впервые обратился к ней, долгое время являясь молчаливым слушателем, чьё одиночество весь вечер скрашивала бутылка виски. Рик не был пьян, оттого куда приятнее было слушать его доводы. Воспоминания нахлынули несдержанной водной стеной, готовые захлестнуть её под своим весом. Она не может сдаться. Только не здесь, и не с будущим ребёнком, пригретым под сердцем.       Режущие слух крики за спиной становятся всё сильнее, возвращая в жестокую реальность. Дёрнув за руку Эдуардо, она накидывает халат на его голову, также укрываясь под тканью от осколков и подступающего пламени в попытке прорваться через зал.       В ту ночь Джон Джунсон вместе с пятью работницами и парой клиентов так и не выбрались из борделя. Его кабинет прогорел до пепла вместе с оставленными Кенни деньгами, о которых Кушель так и не узнала. Всматриваясь в суету на улице перед полыхающим борделем, беготню гвардейцев и местных, она старается не забывать дышать, попутно сильно сжимая обвязанную куском рубашки Эдуардо руку, чтобы не потерять сознание. Обессиленный Эдди, притираясь спиной к запыхавшейся Мари, сидели рядом, в копоти и саже, с широченными глазами смотря на заведение, которое в течение многих лет было их домом.

***

      Всматриваясь из-под поля шляпы, надвинутой на лицо, в сторону просёлочной дороги, Кенни окончательно развалился на траве, игриво закинув голень на колено соседней ноги. Палящее солнце на безоблачном небе размаривает быстро, отчего в попытке не уснуть его ступня слегка дёргается в такт.       — Я иду с фонариком, мой фонарик со мной, — тихо напевает он, вспоминая детскую песенку, услышанную в одной из деревенек во время празднования дня святого Мартина. — Сверху светятся звёзды, а снизу светимся мы.       Соломинка в зубах взмахивает копной семян пшеницы, словно дирижируя под щебетание птиц из ближайшего пролеска. Уже вечерело, когда он заглянул в ту деревушку, застав праздничное шествие детей с зажжёнными в руках фонариками. Дань памяти некому Мартину, согревшему нищего своим плащом холодным осенним вечером. Сказки для наивной сельской ребятни, из года в год в конкретный день не находящей себе более интересного занятия, чем воссоздать этот поистине великий миг. Что ни говори, но в Подземном городе развлечений куда больше, чем в львиной доле селений вокруг столицы, тешащих себя лишь до смерти скучными шествиями в странных нарядах в дань памяти традициям.       — Мой огонек погас, я ухожу домой, — продолжает он тихо напевать заевшую на языке песенку, вслушиваясь в приближающееся ржание лошади под тягучий скрип колеса. — rabimmel, rabammel, rabum.       Открытая повозка подъезжает не спеша, позволяя рассмотреть два силуэта. Осведомитель не солгал, пусть было не так трудно выудить нужный маршрут. Стоило выследить столичного чурбана, ошивавшегося у церквушки, вхожего в королевский совет. Пары угроз в сторону его ненаглядной и нескольких монет напоследок вполне хватило, чтобы он запел чистым сопрано, выдав всё как на духу.       Двое молодых мужчин на повозке поравнялись с ним. Чуть приподняв поля шляпы, Кенни улавливает напряжённый взгляд одного из них, удерживающего ружьё на плече. С виду вполне обыкновенный контингент для здешней глуши. Ничего пестрящего роскошью или статусом, соответствующими королевской семье. Солгал ли чинуша ему?       — Эй, в повозке! — негромко окликнув их, Кенни неспешно поднимается с травы, аккуратно отряхивает примявшееся пальто. — Постойте.       Дёрнув кожаный ремешок, мужчина за уздами в плаще поворачивает голову вбок, краем глаза рассматривая Кенни. Рядом сидящий темноволосый парень с округлым лицом полностью разворачивается, крепче придержав ружьё.       — Здесь частная территория! Ты кто ещё такой?! — грозно кричит он, пуская куда более заносчивый взгляд, чем ожидалось.       — Род, спокойнее, — тихим тоном зовёт его второй, дёрнув за рукав.       — Я всего лишь странник, прогуливающийся здесь, — оказавшись позади них, Кенни в миролюбивом жесте вскидывает руки. — Хотел попроситься к вам в повозку до ближайшей деревушки. Делов-то.       На его шаг Род быстро снимает ружьё с плеча, перекидывая руку на спусковой крючок. В прищуренном взгляде его решительность значительно перевешивает подозрение, приправленное явным недоверием.       — Стой, где стоишь! Не смей подходить к нам! — грозно кричит Род, пока его спутник продолжает сидеть за упряжкой лишь с повёрнутой головой. Рассмотреть его мимику из-за капюшона не представляется возможным. То ли дело нарастающее в воздухе напряжение, ощущаемое волосками кожи даже под одеждой. — Проваливай подобру-поздорову!       Сжав в кармане пальто оббитую костью рукоять, Кенни спокойно шагает вперёд, напрочь игнорируя угрозу.       — Столько гонора, а ведь ты даже не король, — приглушённо произносит он, уверенно двигаясь к телеге. — Тявкаешь, словно здесь хозяин.       На мгновение замерев с ружьём в руке, Род искажается в лице, изображая застывшую оторопь. Дрожащий палец судорожно вдавливает спусковой крючок. Толком не прицелившись, Род выстреливает перед собой, дёргая корпусом назад при отдаче.       — Вперёд, Ури! — бросая ладонь на руку рядом сидящего при неуклюжем падении, хрипит он, на что узды тотчас взмахивают вверх, ударяя о лошадиный бок. Недовольно заржав, конь срывается с места, спешно сдвигая повозку.       На лице не шелохнувшегося при выстреле Кенни постепенно вырисовывается ухмылка. Игра началась! И теперь это можно считать скорее самообороной, нежели умышленным нападением. Или же одним из самых лёгких дел, учитывая навыки стрельбы неуклюжего королевского отпрыска, и в подмётки не годящегося натренированной лейб-гвардии. Они в его руках.       Перейдя на бег, он с лёгкостью цепляется пальцами за край повозки. Один прыжок под ошарашенным взглядом побледневшего Рода — и он оказывается на телеге прямо за их спинами, высокой мрачной фигурой нависая над ними.       — Да кто ты вообще такой?! — истерически выпаливает Род, пытаясь справиться с заклинившим рычагом перезарядки.       — На столичных улицах мне дали имя Потрошитель, — Кенни вытаскивает лезвие из кармана, пуская зловещий взгляд из-под шляпы. — И сейчас ты узнаешь, почему.       Уже давно он не отдавался окутывающему с головы до кончиков пальцев безумию. Но сейчас каждая капелька пота на висках взмокшего Рода отзывается искрящимся в уме восторгом. Он выдавит по каплям наслаждение из их предсмертных криков. Во имя кровной мести, разумеется.       Молниеносно бросившись в сторону наставляющего на него дуло Рода, Кенни отводит кинжал лезвием назад для более сильного удара. Гримаса ужаса на физиономии королевского сынка расцветает подобно подснежникам весенним утром. Пока не вмешивается подорвавшийся с сидения Ури, чьи пальцы без тени страха напарываются на лезвие, пока он сталкивает брата с телеги. Кинжал прорезает плоть, прыская алыми каплями кровь в воздух. И не думая останавливаться, Кенни замахивается повторно, сталкиваясь напрямую с неведомой ранее решимостью в ясных глазах Ури, смотрящего словно вглубь него самого. Поведение, совершенно не свойственное его привычным жертвам.       — Что за черто..?       Как и сковывающий его дикой лозой страх, шагающий по позвонкам костлявыми пальцами в тот самый миг, когда прямо перед его носом сверкает ослепляющая вспышка жёлтой молнии. Слетев с телеги под действием неведомой силы, Кенни не может отвести глаз от появляющейся из воздуха плоти, окружающей Ури. Огромная голова оказывается на земле прямо у его ног, пока гигантская рука нависает сверху дамокловым мечом. Непостижимое зрелище, вгоняющее его в немой ступор окончательно.       Ощущая биение взбунтовавшегося сердца в районе пяток, Кенни с ужасом следит за движением огромной руки, направившейся к нему. Не успевая хоть как-то сориентироваться, он в хаотичном порыве машет лезвием перед собой, стараясь увернуться от гигантских пальцев. Отработанные годами рефлексы отключились по щелчку, не оставляя ему и шанса выбраться. Хватило бы их, чтобы хоть что-то противопоставить столь великой силе?       Огромная рука крепко обхватывает его, поднимая вверх играючи, словно тряпичную куклу. Горячие пальцы сжимаются вокруг рёбер, отзываясь резкой болью. Из подобной хватки даже Кенни Аккерману выбраться не по зубам. Кто бы мог подумать, что такая сила может скрываться в с виду непримечательном парнишке? Мог ли Кенни представить после долгих лет в агонии собственной безнаказанности, что равный... нет, достойный противник, превосходящий его в силе, всё же окажется у него на пути? Гигантская рука появилась в воздухе за секунды. Ни это ли та непостижимая сила королевского рода? Знал бы Кенни, что байка о бродящих за стенами гигантах не вымысел, смог ли избежать подобной участи? Бабуля Аннета могла бы быть собой горда, вбивая в головы внуков по вечерам вовсе не сказочки для глупой детворы.       Титаны не просто существуют. Они уже здесь, внутри стен, скрываются среди простых людей.       — Сдави его сильнее, Ури, — пришедший в себя Род берёт на мушку Кенни куда увереннее под покровительством брата. — А я уж его добью!       — Постой, Род. Не стреляй, — продолжая пристально рассматривать пойманную подземную крысу, Ури остаётся в области затылка лежащего гиганта. Одного нажатия будет достаточно, чтобы выпустить Кенни кишки. Почему же он медлит? — Уж не знаю, кто ему рассказал о нас, но это точно кто-то из совета. Нам нужно найти крота.       Так вот оно! Не так глупы оказались королевские отпрыски. Что ж, в последние секунды жизни Кенни может порадоваться хотя бы тому, что умрёт от рук не пустоголового самодержца, которому повезло по роду стать владельцем величайшей силы. Заслуживает ли он подобную власть? Это уже другой вопрос.       — Так используй силу и заставь его говорить, — продолжая наставлять ружьё, тявкает Род.       — Не получается. Значит… он один из потомков семьи Аккерман, — словно в слух рассуждает Ури, так и не прервав зрительный контакт. — Тогда у него есть свои причины направить на меня клинок.       Король запечатанного в стенах рая блестит перламутровыми радужками, смотрящими сквозь самого Кенни, будто рассматривая его нутро. Не в силах отвести от них глаз, Аккерман вязнет по горло, словно в болоте, в которое по недосмотру случайно вступил, не сразу заметив тягучую субстанцию, утаскивающую в пучину. На ум приходит охотящийся змей с поистине гипнотизирующим взглядом, уже обвивший пойманную тушку кольцами. Сравнение с подземной крысой, пришедшее Кенни ранее, становится всё более реалистичным. Сильнее надавив на рукоять кинжала, он улавливает импульс в собственном теле. Чёрта с два он сдастся вот так! В конце концов, сам гигант лежит на земле, Ури управляет лишь одной рукой, когда его конечности погружены в плоть титана, вероятно, связанные с ним.       Шея открыта. Хватит и рывка.       Поддаваясь собственным инстинктам, Кенни ловким движением пальцев обхватывает лезвие перевернувшегося в его руке кинжала. Холодный металл прилегает к коже, как родной, пока в одно мгновение Аккерман не выпускает его, замахнувшись. Титан он или нет, даже королю не увернуться от молниеносного удара.       Не отрывая от него взгляда, Ури, будто бы прочитав мысли, подставляет вырванное из плоти предплечье прямо перед собственной шеей. Нож проходит насквозь, царапая вздёрнутый подбородок. Во рту ошарашенного Кенни пересыхает в тот же миг.       — Ури! — обеспокоенно кричит Род, на глазах которого едва не прирезали брата. — Если ты его не прикончишь, это сделаю я!

Вот он. К о н е ц.

       Кто бы мог подумать, что сила короля может быть настолько велика. Кенни ведь даже толком не подготовился, не считая нужным осведомиться о деталях. Стоило потратить лишних пару дней, чтобы хотя бы пошпионить за королевскими отпрысками, но... наживку он проглотил глубоко, так просто не выплюнешь. Многие годы набивая руку на столичных крысах, Аккерман не мог предугадать, что с парой королевских потомков будет всё не так-то просто. Как наивно.       Ледяные костлявые пальцы уверенно пошагали по позвонкам, отстукивая обратный отсчёт. И всё же Кенни слишком молод, чтобы уйти так быстро и бесславно. Сдохнуть здесь, едва добившись свободы и так и не найдя своего места под солнцем.

Д у м а й!

      — Ооо, мне правда очень жаль, — язык трещит впереди ума, совершенно не поддаваясь разуму. — Это ведь ты наш истинный король? Убери руки, — с совершенно непередаваемой гримасой тараторит Кенни, выполняя свою самую яркую партрию. — Пусти же меня. Я был не прав. Отпусти, я обещаю, что исправлюсь. Дай мне шанс.       Против столь великой силы, что ещё он может сделать? Лишь пытаться заговорить зубы в попытке надавить на жалость. Или же попробовать расшатать нервы. Вывести на эмоции, вынудив потерять контроль над ситуацией. Ему лишь нужно выбраться из гигантских тисков, и тогда будет шанс.       — В следующий раз я постараюсь напасть на тебя во сне, — сквозь зубы рычит Кенни, отправляя этикет парламентёра куда подальше. Он скажет всё. Всё, что лезет ему в голову, авось, что-то да сработает. А ежели его раздавят, какая вообще будет разница?! — Но, согласись, прикончить тебя и пробить твою пустую башку стоило попытаться. Да в тебе столько дерьма будет, что оно изо всех щелей полезет! Это всё моя больная фантазия, я в этом не виноват.       Язык насилия — единственное, чем Кенни владел в совершенстве, пустив годы на оттачивания всех граней этого ремесла. Но в этот раз оно его подвело. Почему вообще он оказался здесь? Было ли ему когда-либо дело до ненависти к роду Аккерман? Он всегда был сам по себе. И до последнего вздоха останется верен своим принципам.       Кенни сжал челюсти сильнее. Однако спустя секунды его внутренности так и не оросили землю, выдавленные рукой гиганта. Конечность титана дёрнулась вниз вместе с кишками Кенни, свернувшимися в тугой узел. Пока Аккерман не почувствовал землю собственными ногами, наконец-то сумев сделать свободный вдох. Выпустившие его пальцы разжались, отчего Кенни попросту упал на землю, отбив себе копчик.       — Идиот! — рычит Род, прицеливаясь в сторону сидящего на земле преступнпика.       На рефлекторную попытку встать Кенни попросту падает на землю, не способный удержаться на ватных ногах.       — Ноги не держат, — само собой вырывается из его уст.       Звук рвущейся плоти вынуждает его навострить слух. Быстро вырвав конечности из плоти гиганта, Ури спускается на землю, продолжая придерживать пробитое насквозь предплечье, в котором всё еще находится кинжал.       — Ури! Что ты делаешь? Он же Аккерман! — Род кричит не своим голосом, так же ошарашенный действием брата. — Ему ты память не сотрёшь! Нам нужно убить его!       Не обращая на Рода никакого внимания, Ури шагает по земле в сторону сидящего на земле Кенни, окропляя её собственной кровью, сочащейся из руки. Совершенно не понимая, что будет дальше, Кенни машинально тянет руку в карман пальто. Благо, ему хватило мозгов хоть немного подстраховаться. Дуло маленького пистолета в его руке смотрит прямо на приближающегося Ури Рейсса. Рука предательски дрожит. Неужели, это и есть страх, который испытывали его жертвы в свой последний миг?       Так и не вытащив из предплечья кинжал, Ури останавливается в метре от него. В его взгляде нет и тени страха или беспокойства. Его невысокая фигура опускается на колени прямо перед сидящим на земле Кенни.       — Учитывая, какие ужасы претерпели Аккерманы из-за гонения нашей семьи, твоя злость справедлива, — приложив лоб к земле, с раскаянием и болью произносит Ури. — Но всё же, боюсь, я не могу умереть прямо сейчас, — на его лицо накатывают слёзы, самые искренние и чистые, которые когда-либо видел Кенни. Король преклонился перед ним. Перед ничтожеством вроде него. Внутри что-то переменилось, словно шестерёнки стали идти в противоположную сторону. — Прошу, прости меня. Даже в нашем крохотном мире невозможно воссоздать рай. Я ошибался.       Одна сила гиганта поразила Кенни до глубины души. Но после выходки Ури, непредсказуемой и совершенно немыслимой, в нём что-то сломалось. Свободная рука интуитивно ныряет во внутренний карман пальто.       — Эй, только дёрнись! — стоящий на чеку Род продолжает наставлять дуло прямо на него.       Нащупав пальцами округлый металлический предмет, Кенни неспешно вытаскивает руку, не замечая, как порезал пальцы об осколок. Крышка карманных часов прадедушки вмята в корпус. Из-за деформации она более не закрывается, позволяя рассмотреть разбитый циферблат, стекло которого частично выпало. Больше они не заведутся никогда. Ладонь с пистолетом в руке опустилась.       Дед рассказывал ему эту забавную историю. О мальчишке, решившем, что может выбраться из заточения. Сравняться с богами, достав до самого солнца. Смастерив с папашей крылья, они скрепили их обычным воском. Икар взметнул вверх... и полетел навстречу солнцу. И чем ближе он был к беспощадно палящему светилу, тем быстрее близился его конец. Растопленный от жара воск каплями стекал с крыльев. Пока его вовсе не растопило, и Икар не рухнул в самую глубокую пучину.       Кенни посмотрел на порезанный палец, вытянув его перед собой. Висящая капля становилась всё больше, пока не сорвалась в траву между его ног. Он ведь тоже решил, что у него есть крылья. Что он может вырваться из западни, поднявшись к свету. Но лишь столкнувшись с самим солнцем лицом к лицу, к Кенни пришло осознание ничтожности собственной жизни.       Разница лишь в том, что в отличии от невезучего Икара, ему удалось пережить роковую встречу. Смахнув очередную каплю крови с пальца, Кенни смотрит на стоящего на коленях Ури, не спускающего с него глаз. Ежели в нём такая сила, то Аккерману следует быть как можно ближе к солнцу, скрываясь в его лучах. Если не можешь одолеть, примкни к сильнейшему.       Едва заметная дрожь в теле уже давно испарилась, сменившись накатывающим ощущением эйфории. Даже несмотря на осознание своей уязвимости, Кенни чувствует прилив силы, переполняющей каждую клеточку его тела. Она исходит изнутри, растекаясь приятной волной по сосудам. Ещё никогда интуиция Кенни не была столь спокойна при принятии решения.       — Позволь мне помочь тебе, — он опускает руку с разбитыми часами на траву. — Я скажу тебе, кто трепач. Могу лично его выследить, в этом мне нет равных. Но… — в его голосе нарастает уверенность и деловая хватка, приобретённые ещё на грязных улицах Подземного города, — я готов служить тебе. Готов занять место трепача. С этой минуты можешь считать меня своей личной ищейкой.       — Кем ты себя возомнил?! — сощурившись, Род выражает явное негодование, стискивая зубы. Всё, на что способен трусливый братец короля в его тени.       — Довольно, Род, — Ури произнёс миролюбиво, и всё же с куда большим величием в одном лишь взгляде.       Его перламутровые радужки смотрят прямо на Кенни. Гладкий подбородок, на котором не рассмотреть ни одной царапины, утвердительно кивает. Ухватив рукоять торчащего из предплечья кинжала, Ури рывком вытаскивает лезвие.       — Это ведь твоё, — протягивает он окровавленное орудие. — Потрошитель, — король произнёс неспеша, словно пробуя слово на языке. — Наслышан о тебе. Но ведь это всего лишь скабрёзная кличка.       — Моё имя Кенни, — лезвие проходится по ткани пальто, стирая кровавые разводы. — Кенни Аккерман.       — Рад знакомству, Кенни Аккерман. Моё имя Ури Рейсс. Но, думаю, ты и так это знаешь.       Ладонь Ури без всякого страха потянулась к нему. На сей раз человеческая. Чуть помедлив, Кенни пожимает ему руку, впервые в своей жизни делая нечто подобное.       Уже к следующему совету сдавший королевскую семью чиновник бесследно исчез, оставив лишь затуманенную в своём горе вдову. Вольготное тёплое местечко в лучах светила всего человечества освободилось, и Кенни занял пост верного королевского пса, в привычной манере закинув ноги на стол под пристальным взором чванливых толстосумов, также вхожих в совет.       Икар не разбился. Он лишь сильнее приблизился к своей мечте.