Смех Короля

Нанами сидела на полу, обнимая колени. Рядом с ней лежал кухонный нож, который она тайком пронесла в комнату. Она не знала зачем сделала это. Честно — она не могла  придумать ни одного подходящего объяснения своему нелогичному поступку. Вот зачем ей нож? Ведь, и вправду, зачем… Солнечные лучи, просачивающиеся сквозь плотные шторы, будто специально избегали прикосновения с Её кожей. И точно — Нанами выглядела, как девочка из колодца. Каштановые волосы спутались колтунами, под глазами залегли темные круги, и еще бледная, как мрамор, кожа блестела на свету… Ее карие глаза казались пустыми. Намного сильнее, чем раньше. Она словно была уничтожена. Нанами буквально слышала, с каким рваным треском рвалась душа, разделившись на две части. И как от этого болело, покрываясь холодными мурашками, сердце. Устала от жизни — да. Уже точно. Честное слово — она не могла избавиться от назойливой мысли спрыгнуть с крыши, порезать вены, но, чтобы в конце концов, избавить мир от своего жалкого существования. Но задним умом понимала: Это, черт возьми, не её мысли! Момодзоно Нанами просто не могла быть настолько эгоистичной дрянью. В ней еще был здравый смысл. Она же не тупая малолетка, которая видит спасение в смерти. И к тому же — она богиня. Какая-никакая, но все же. «Нанами, что с тобой?» Она спрятала лицо в подушке, предварительно стащив ее с кровати. Шесть утра, а девушку уже пробивала паническая, волнующая дрожь, отчего кожа покрылась мурашками. У Нанами адским пламенем горели ее щеки, не нарушая при этом мертвой белизны кожи. Это точно ненормально. С ней уже два дня творится какая-то жуткая чертовщина. «Убей себя», — шептал на ушко чей-то противный голос. Ого, да по ней палата с Иисусами и Гитлерами плачет. Совсем с катушек слетела… Но не будем о плохом: ведь происходящее не просто плохо — оно просто ужасно! А от осознания того, что в этом замешана и она, становилось еще хуже. На интуитивном уровне ей казалось, что все пошло не так с того дня, когда они гуляли в парке. Таинственный обморок, где-то неподалеку маячит Кирихито — опять, кстати. Что тогда было?.. Наверное, неспроста всё ее беды начинаются с него, Кирихито Мори. Еще противнее было от того, что не возвращался Томоэ. Вот это уже совсем ужасно. Мне… ведь так плохо. Господи, да какое ему дело до тебя? Тоже вообразила себе, что о ней может заботиться и думать Сам Господин Лис. Ой, вот это она пошутила. Аха-ха. Она хотела-не-хотела убить себя. Смотрела на раскидистую сетку вен на левом запястье, едва задевая тонкую кожу острым лезвием. Ни царапины. Всё-таки не до конца же у нее крышак поехал, чтобы в стиле аля-мясник крошить себя. Хотя, если подумать, играть с ножом, сидя на полу и с ошалевшими от недосыпа глазами, тоже нехорошо. Впрочем, о чем это она? «Убей себя», — шептал ржавый, как драндулет ее папаши, голос. Вот уж точно меткое сравнение. И заткнись, ага, пожалуйста. Пока что. Она настолько сильно задумалась, что не заметила, как к ней в комнату вошел Мидзуки. Как расширились от удивления его зрачки, как он остолбенел на месте, наверное, впервые за всю свою бесконечную жизнь сатанея от злости. — Что ты делаешь?! — вывел ее из транса затуманенный и больно бьющий по чуткому слуху голос. Он будто резал, отодвигая все остальные мысли Нанами в сторону. Она резко подняла свое искалеченное мукой лицо к нему, борясь с внутренним раздражением. Гадкое. Оно облепило её со всех сторон своими мерзкими щупальцами, подобно тягучему клейкому сиропу, прилипая к коже. С какой чудовищной силой закололо у неё под ногтями от злости, и Нанами хрустнула шеей. Что она могла ему сказать, кроме «Ну, э-э», как максимум? Все знакомые ей слова растворились в потоке брани, которую Нанами постеснялась бы сказать вслух, в принципе. На неё будто хлынул огромный поток, раздевающий догола. Оставляя после себя только самую суть… Морально она была раздета. От полного разложения ее защищала лишь собственная кожа. Но. Сорви ее и… Кричи кричи кричи. Не могла… Ни звука, ни писка. Бледное лицо хранителя пугало своим отстраненным спокойствием. Где же, спрашивается, твои вечные смешинки в глазах?! Где… — Я… — Отдай, пока не увидел Томоэ, — он осторожно забрал из рук Нанами нож. «Мидзуки». Ты — единственный, кого она любит, как старшего брата. Другой, непохожей ни на что любовью. — Спасибо. — Нанами, что ты делаешь? — хранитель присел рядом. Его глаза были прищурены. Мидзуки в задумчивости прикусил нижнюю губу. Белые, как снежная пыль, волосы красиво обрамляли стройное лицо. «Почти невероятен, как Томоэ». Нанами поверила мыслям в своей голове. Нагромождая одну на другую, как пирамиду, эта — о Мидзуки, была последней и намного тяжелее, чем другие. — Мне плохо, — с надрывом в голосе ответила она, жадно хватая его за руку. Не отпускай, Мидзуки. Не сейчас. Ей плохо, понимаешь? Но она не разглядела в его глазах того, что нужно ей, как кислород, -только море заботы и желания защитить. Кроме гребаного желания защищать ее, в его глазах не отражалось ровным счётом ничего. В груди опять что-то сломалось, сопроваждаясь громким хрустом в ушах. Ритм сердца угасал, как свеча на ветру. Он говорил — она ничего не слушала. Не хотела. Она — черт возьми — сыта тобой по горло, Мидзуки! Нет, это тоже не её мысли. — У тебя же жар! — он приложил руку к ее лбу. — Немедленно в кровать, Нанами-чи. Уже не слушала. — Так, ладно. Ты заболела, — вынес заключителный вердикт он. — Сиди дома, — жестко урегулировал Мидзуки, расстилая ей кровать. «А школа?..» — А где Томоэ? — спросила Нанами то, что так давно не давало ей покоя. Мидзуки улыбнулся ей улыбкой, означающей «ты главное не волнуйся, он скоро вернется». И ей вдруг всё стало понятно. Чего она могла ожидать от того, кого не видела уже три дня. Мидзуки сидел на краю кровати, успокаивающе поглаживая Нанами по голове. — Спи, — мягко пожелал он, поплотнее укрывая богиню. — Можешь остаться? — Конечно… — Он помолчал. — Нанами, что ты хотела сделать с этим ножом? Ответ слетел с ее губ мгновенно: — Нитку обрезать, — она в жизни не говорила более глупой отмазки. — Дурочка, — он сильнее укутал Нанами в одеяло. — Я быстро отойду. Тебе что-то захватить с кухни? — Только воды. Что-то в горле пересохло. Через секунду его пальцы уже не теребили ее спутавшиеся волосы. Мидзуки вышел вон, тихонько затворив за собой дверь. Такой осторожный аж тошнит. Фу. Такой заботливый. Нанами перевернулась на другой бок: — Я люблю тебя, Томоэ, — и она заплакала. Прижимая ладони к груди, она сжалась, как уличный котенок. «Нанами, ты — дура. Такой, как тебе, не спасти Томоэ», — зазвучал громкий и раскатистый голос… кого-то. Кого? Сердце в груди совершило тройное сальто. Голос, как у Кирихито, только более злой, пропитанный сарказмом и горькой, как дым, иронией. Хм, Кирихито… Нанами не любила необоснованную злость, но думать о Кирихито Мори без злости и раздражения просто не могла. Он приносил ей одни несчастья. Ужасный, отвратительный человек. Ты — виноват во всех ее бедах. Должен же хоть кто-то отвечать за глупости Нанами. Выдыхай, Нанами. Богиня взяла телефон. Она написала Кирихито: «Я не могу ничего вспомнить. Что было в парке? Я не знаю. Ами и Кей сказали, ты был…» Стёрла. Нет, еще подумает, что она навязывается. И к тому же, чем он может ей помочь? Сказать, ты грохнулась передо мной в обморок, а я сидел и ждал твоих подруг, потому что мне истинно влом было с тобой нянчиться. О чем она вообще думала, обвиняя Мори в своих бедах? Вот уж точно — слабачка. Такая глупая, они правы. Кирихито, Томоэ — им, конечно, лучше видно, какая она. Растяпа. Дура. Дурочка. Но… Пожалуйста, помогите ей. Кто-нибудь. Желание убить себя зудело под ребрами, натягивая терпение, как струну, и проверяя его на прочность. Привычный ей мир рушился, горел, и никто, кроме нее, это не замечал, ведь это Её Мир. Пожалуйста, не так быстро. Она словно хваталась за пустоту, за тюль, который просачивался сквозь пальцы. Нанами очень скоро уснула. Ей снилось, как она идет по битому раскаленному стеклу, стирая ноги в кровь. Но она не чувствовала физической боли. Только душевную, подобно тайфуну, сносящему крыши. В руках она держала алые розы, опасаясь прижимать их к исцарапанной груди. С шипов капала кровь. Нанами с ужасом смотрела на свои ладони. Кап. Кап. По ушам так — кап кап. Но Нанами все не просыпалась, беспокойно ворочаясь во сне. Одеяло уже упало на пол, и девушка свернулась в позу эмбриона, обнимая себя за плечи. «Убей себя. Ты так страдаешь. Убей». Она не могла слышать, как в комнату отворилась дверь. На пороге стоял Мидзуки. — Она плоха. Нанами опять перевернулась и легла на живот. Мидзуки быстрым взглядом скользнул по ее обнаженным плечам. Через секунду его холодный взгляд сменился на строгий и возмущенный. — Нанами-чи, — выругался он, быстро подходя к кровати своей богини. У нее на лопатке появился черный крест. — Что же с тобой, солнце? — с отчанием выдохнул Мидзуки, оседая на колени от беспомощности.

***

Акура-Оу сидел на паре и с важностью королевского удава слушал лекцию. Иногда он чувствовал себя идиотом, когда студенты, вытекая из аудитории, сетовали на то, что лекции — это очень скучно. Акура-Оу не понимал людей, поэтому, когда его спрашивали, нет ли у него желания свалить, он отвечал грубым отказом. Хотя сам не отличался примерной посещаемостью. Еще и староста постоянно названивала. Он неопределенно хмыкнул, боковым зрением наблюдая за рядом сидящей девушкой, ловко записывающей лекцию. Вот и сама староста, кажется, положила на него глаз. Акура-Оу едва ухмыльнулся. Он видел в этом один огромный плюс. Секс. Девушку звали Акира Момоика. И она была жутко надоедливой. И он, Король, ей уж больно сильно приглянулся. Но аж сил нет терпеть ее общество. Она слишком умная. Король считал, что красивой женщине необязательно быть башковитой. — Почему ты так смотришь на меня? — тихо, чтобы услышал лишь он, спросила она. Уголки ее губ взлетели вверх. — Любуюсь тобой, — в наглую соврал Король, внутренне усмехаясь тому, как расцветает улыбка на ее пышных губах. — Правда? — с удовольствием спросила Акира, обратив на него все свое внимание. — Знаешь, я не люблю, когда парни смотрят лишь на мою красоту, не замечая моей личности. Заливай ему больше. Наоборот, тебе приятно, когда парни смотрят на тебя с обожанием. Кровавый Король весело осмотрел девушку. Внимательно просканировал ее чистое, без изъянов лицо, пока в тёмной душонке — одна за другой — лопались струны. Он впервые за долгое время почувствовал себя живым. Нет, Акура не будет идиотом, который упустит шанс попользоваться такой красоткой. Вот только его раздражает, что для того, чтобы затащить ее в постель, ему — ему, черт возьми! — надо распинаться перед ней в комплементах. Акура не хотел так. Очень не хотел, поэтому не собирался играть под женскую дудочку. В конце концов, она или он здесь супер-хитрый-ёкай? Раньше завалил бабу, всунул, сплюнул и пошел.  Акура хотел сказать, что она очень умная и он рад, что такая, как она, выбрала его в качестве своего парня, но с ритма лицемерия Короля сбило смс, пришедшее на телефон. От Нанами: «Кирихито, что со мной?!» Ха. Откуда он может знать? Пусть Томоэ разбирается. Ты, Нанами, его никак не касаешься. Отвали. Иди к своему лису. И Акура передумал говорить Акире комплименты. Уж точно не ей. Бесишь так же, как и дура-Момодзоно, о которой он после возвращения из Ада не слышал. Что же ей надо? Хотя… его это не волнует. Точно — ни капли неинтересно. Он хорошо помнил, как, задыхаясь от серы, вытащил ее. Их — на волю. Яркий солнечный свет был так приятно спасителен, что Король от нахлынувшего спокойствия чуть ли не рухнул прямо на землю. Уложив бессознательную девушку на ту самую скамью, откуда всё началось, он присел, переводя дыхание. Откуда она знала Его имя? «Я верю тебе, Акура-Оу». Почему это приятно-кисло-пряная фраза шумела в голове, а от сердца будто отрезали огромный кусок, размером с кулак. И это — «я верю тебе». Ты лжешь. Никогда не верила! Видимо, хорошо она там сбрендила, аж сама не знала, что говорила. Наверное, сейчас сидит и утешается, что такого крутого, как он, променяла на Томоэ. Да он шутит, конечно. — Кирихито-сама? — удивилась Ами, с удивлением смотря на него, пока вторая подруга трясла Нанами за плечи, приводя в осознание. «Ладно, — подумал он, — не хочу видеть, как ты очнешься и будешь бузить мне в ухо». Он встал, разгибая свинцовые колени. — Сколько времени? — спросил он у Кей. — Без десяти час, — отмахнулась та. У Кирихито будто глаз скосило в сторону. Или что-то вроде того. Как раз в это время они и исчезли. Акуре вот казалось, что они там чуть ли не день провели. Пока с Абе общались, пока в тумане бродили. А вообще ему интересно, рассказала ли она своим хранителям о том, что была в Аду, в другом пантеоне демонов и богов, куда японским богам путь запрещен. Впрочем, Нанами смертная. Для нее это не так страшно. Он слышал байки, что богов, нарушивших границу, ожидало проклятие. «Я верю тебе, Акура-Оу» Покинь его мысли. Ты — никто и ничто. Пойми уже. «Верю»… Врешь! Заткнись, чертова дура! Спокойно. Вдох-выдох. Акура думал, что о прошлом ей уж совсем память отшибло. И что даже их зажигательную тусу она благополучно забыла. Ну и черт с ней. Просто черт. С ней. — Зайдешь ко мне в гости? — словно не замечая задумчивой отстраненности Короля, тихо спросила Акира, привлекая его внимание. А, что? О-о… Конечно, зайдет. У него слишком давно не было секса, чтобы отказываться от удобного случая.

***

«Кирихито, что со мной?!» — дрожавшими от волнения пальцами быстро напечатала Нанами, сотрясаясь от холода в душной комнате. На тумбочке стоял стакан воды. Мидзуки хлопотал на кухне. Фоновым шумом кричали веселые Онигири и Котецу.

***

Это чувство было сильнее, чем простая симпатия. Сильнее, чем Акира предполагала когда-либо. Слой за слоем оно проникало в нее, царапая ледяной крошкой сердце. И горячей волной проникая в грудную клетку. Страх — что он уйдет раньше, чем неведомое ей до сегодняшнего чувство окрепнет — утяжелял дыхание. Вцепившись в край стола правой рукой, она громко и протяжно стонала, чувствуя кожей Его желание. Он крепко держал ее за бедра, засаживая Акире по самые яйца. Просто секс, мысленно повторяла она про себя, как мантру. Обычно сама, как шлюха, прыгала на парней, а сегодня самый скромный студент, Кирихито Мори, брал ее раком на кухонном столе. Раз за разом. Акура-Оу думал лишь о двух вещах. Как бы не кончить с позором раньше нее, потому что тело сопливого мальчишки никаким образом на секс-марафоны не подходило. И — зачем ему вообще нужна эта дура. Она настолько переработанный материал, что он мог бы проваливаться в нее по самый яйца, будь она на каплю шлюховатее, чем сейчас. Он вдруг вспомнил, как еще давно, когда люди жили общинами, он мог взять любую женщину (чью-то дочь, мать, сестру, жену) и так же, как и Акиру, поставить раком и использовать, как хочет и сколько ему заблагорассудится. Тогда, впрочем, все мужчины так делали. Ах, еще его беспокоил вибрирующий всю дорогу до ее дома телефон с сообщениями от Нанами. Пошла к черту шлюха — девушка, тут же исправил он самого себя. Совсем уж крышак двинулся. — А-ах. Блядские стоны раздражали его королевский слух. Пышное тело, по которому скользили теплые лучи заходящего солнца, не возбуждало былого интереса. Акира была черезчур мягкой везде и при этом липкой, как мед. Еще немного и он мог бы поскользнуться на ее смазке, накапавшей на пол. Целая лужа, черт возьми. Чувствуя, что он на пределе, Акура-Оу намотал на руку черные волосы, с силой потянув на себя. Достал из влажного влагалища член и чуть надрочил, чтобы кончить Момоике на спину. Он хорошо помнил, что люди предрасположены к размножению и каждый половой акт для них — это возможность заиметь ребенка, который Королю не сдался. По его телу едва прошел разряд. Он не почувствовал крышесносящего оргазма, в котором сгорал, когда был еще в своём теле. Зато усталость, от которой подкашивались ноги, понял на «отлично». У Кирихито вспотел лоб, и, наверное, сейчас он красный как рак. Насколько же люди тупы, — злился в сотый раз Акура-Оу. — Повторим, — спросила Акира, спускаясь со стола, чтобы встать на колени. Она губами коснулась его кожи. Король сел на стол. (Бедная мебель, чего только не натерпелась от двух извращенцев.) Он сразу сообразил, что Акира хочет очень грубо ему отсосать. Кривая усмешка исказила тонкие губы. Который раз за день.

***

— Онигири, Котецу, оставьте меня… — Нанами обняла себя за плечи, поближе прижимая к себе ноги. — Но, госпожа… — Пожалуйста. Повисло молчание. У Нанами эхо задолбило в ушах.