Reparabilis

Том Реддл наблюдает каждую Церемонию Отбора с чувством, которое слабее, чем безысходность, но более сильное, чем его обычное безразличие, свинцовой глыбой лежащее на груди. Церемония не слишком-то его волнует – его вообще мало что задевает. Том ощущает витающий в воздухе аромат осени – в этот год даже острее, чем обычно. Смерть и возрождение, вот только чего именно он не знает. Его это ничуть не беспокоит. Тому всю жизнь чего-то не хватало. Его имя означает «близнец», но он – один. Он крутит на пальце кольцо своего деда – холодное, знакомое до каждой щербинки бессмертие – и глядит, как отпрыски его сверстников идут один за одним, чтобы такая привычная и старая ложь вновь разделила их. Дамблдор больше не приглядывает за ним. Том бы расхохотался, если бы мог вспомнить, как это делается. Том уже давным-давно понял, что он – дрянь, что его Дом принимает в себя лишь отребье, что дети под его защитой – мусор. Каждую Церемонию Отбора ему заново напоминают: для взволнованного гриффиндорца у всех вокруг найдётся улыбка, для целеустремлённого новичка из Рейвенкло – мудрый взгляд, доброжелательный кивок – для робкого хаффлпаффца, и ничего – для Дома, который дал приют Тому, ничего – для жадных до успеха детей, с гордостью носящих свои имена. Том уже очень, очень давно ничего не чувствует по этому поводу. Аромат осени усиливается. Если бы Нагайне позволялось присутствовать на этих пирах, он мог бы спросить… – Поттер! Гарри! Том как будто впервые за сорок лет делает глоток воздуха, глядя на Гарри Поттера, на его буйные чёрные волосы и глаза, изумрудные, как Авада Кедавра, ощущая, как мир вокруг вдруг начинает кружиться, ведь это дитя… Ничуть не важно.

***

«Ты чувствуешь? – спрашивает он Нагайну. Она, златоглазая и тяжёлая, лежит у него на плечах. Язык то и дело показывается из её пасти и вновь исчезает – Нагайна пробует его волнение на вкус. – Ты знаешь?..» Нагайна говорит: «Неподвижное время, тихое время, давящий воздух перед бурей». «Нет, – отвечает Том. Лёгким наклоном головы и интонацией он показывает, что её вести важны, просто они не то, что он хотел услышать. – Новый, едва вылупившийся птенец, на запах, на вкус – как хищник-жертва». «Каждая новая кладка пахнет хищником-жертвой», – произносит Нагайна. Человек назвал бы её тон тоскливым. Том не знает, размышляет она или просто испытывает голод, лишь то, что она желает. «Из кладки цветка проточной воды и того, что пахнет оленем», – любезно добавляет Том, заполняя поля книги своими едва связанными по смыслу заметками, и с отстранённым весельем думает о том, в каком гневе будет мадам Пинс. Нагайна замирает, точно её жертва оказалась на расстоянии броска. «Горячий острый запах, как молния в короткую летнюю ночь. Этот птенец?». «Летняя буря, – соглашается Том. – Да». «Да», – откликается Нагайна.

***

Том замечает, что улыбается Гарри Поттеру. Улыбкой, на которую, он думал, уже не способен, пока не поймал собственное отражение в полированном сиянии доспеха. Увидев себя, он думает: «Волдеморт» и вспоминает… – Сэр? – говорит Поттер. Его невероятные зелёные глаза растерянные, смущённые. «Как у сироты», – думает Том, сам не зная, почему ему на ум пришло это сравнение, ведь у Гарри Поттера вид ребёнка, о котором заботятся и которого любят, – то, чего у сироты Тома не было никогда. Том качает головой, отмахивается от настойчивого эха, смотрит снова. Перед ним лишь гриффиндорское отродье, самодовольный золотой гриффиндорец, который кичится собственной важностью. – Доброго дня, Поттер, – коротко бросает Том. Снова головокружение. Разве не говорил он эти слова бессчётное количество раз Джеймсу Поттеру, наконец освобождаясь от его присутствия после очередного вынужденного пребывания бок о бок? – С вами всё в порядке? – слова Поттера вываливаются ворохом, наскакивают друг на друга, выражение лица – точно открытая книга: «Что я творю?», а Том… Том смотрит на Гарри Поттера и едва сдерживает руки, чтобы не убрать эту дурацкую чёлку и не увидеть… Том прижимает ладонь к лицу, лишь бы не глядеть на него. Он полон холодного бешенства. Как он здесь оказался? Куда исчезли все его мечты и почему?.. Том разворачивается на каблуках и устремляется прочь – куда-нибудь, никуда, просто подальше отсюда. Мальчик ничуть не важен. Том не понимает, почему его магия извивается в страшных корчах, голова – в огне, и он вдруг вспоминает детские мечтания из далёкого-далёкого прошлого.

***

Тому было одиннадцать, и он уже хорошо себя знал, когда учитель трансфигурации сказал ему, что он – необычный, а секундой позже добавил, что каждое лето он должен отказываться от собственной природы и позволять втаптывать себя в грязь ради хрупкого эго бессильных. («Я могу сделать им больно, если захочу», – сказал тогда Том, но Дамблдор не спросил, зачем ему это, лишь что этого нельзя допускать ни при каких обстоятельствах). До поступления в Хогвартс Том никогда не слышал слова «полукровка». Тогда он понял, что состоит из двух несоответствующих друг другу половин, только одну из которых будут считать драгоценной. В нём всегда будет слишком много волшебства для маггла, и слишком много маггловской крови – для волшебника. Он поклялся, что станет могущественным, что больше никто и никогда не заставит его чувствовать себя половиной чего-то. Тому насильно напомнили, что быть могущественным не значит больше не быть слабым, когда он стоял возле шестнадцатилетнего Северуса Снейпа и с белым от ярости лицом слушал, как тому говорят, что его жизнь стоит тридцати баллов. Что Поттера наградят, Блэку надо быть поосторожнее, а Северусу надлежит закрыть рот, иначе Хогвартс больше не будет ему домом. И ещё минус тридцать баллов за то, что он безрассудно подверг опасности собственную жизнь и жизнь другого студента – и никому нет дела, что у того студента шерсть и клыки, и он бы с лёгкостью разорвал его. (Именно тогда Том впервые за долгое время позволил себе испытывать гнев и заплатил за него долгими месяцами внимательных, испытующих взглядов; каждое его предложение вызывало осуждение и вежливо отклонялось, каждая жалоба признавалась беспочвенной, каждая похвала игнорировалась). Все дети его Дома до одного всегда осознавали, что к чему, к моменту, когда им пора было покидать Хогвартс – что змея на форменной мантии делает их менее ценными, чем другие. Том смотрит на Поттера, идеального гриффиндорца, как и его отец. Преподавателям нельзя иметь любимчиков, а уж директору тем более (как, если он столь редко встречается со своими подопечными?), но Поттеры – любимчики Дамблдора. «Как отрадно было бы, – думает Том, его мысли неторопливые и холодные, как ледник, – взять этого золотого мальчика и извратить его». (Медальон его предка, покоящийся на груди Тома, источает тепло).