Reparabilis

Когда Поттер учится на пятом курсе, его крёстный гибнет во время аврорского рейда. Его горе сокрушительно; страдание заставляет Гарри двигаться так, будто его тело тоже изломано. Том не может оторвать от него заворожённого взгляда. Он смотрит на то, как трясутся мальчишеские плечи, когда тот, скорчившись, сидит на берегу озера и глядит на воду, не говоря ни слова. – Он подарил мне мою первую настоящую метлу, – медленно выговаривает Гарри после долгой, гулкой тишины. – Мама ужасно ругалась на него, а папа решил, что это забавно. Том подходит на шаг ближе. – Он называл меня щенком. Я думал сначала, что он зовёт меня так из-за того, что я везде ходил за ним, как привязанный, – он был лучшим крёстным на земле, всегда хранил для меня в карманах шоколадных лягушек, – и только много-много лет спустя я понял, что это он был тем чёрным псом, что провожал папу с работы домой. Едва начав говорить, Гарри будто бы уже не может остановиться. Воспоминания изливаются из него, как вода – сквозь прорванную плотину. – Он научил меня, как накладывать сглаз, брал меня на квиддичные матчи, когда родители просили присмотреть за мной, даже если и не должен был. Ему нравилось заколдовывать рождественские украшения – говорил, что папа слишком для этого серьёзный, – а однажды даже, напившись до беспамятства, поцеловал под омелой маму. Она тогда так сильно его прокляла, что крёстный неделю не мог на неё смотреть. Они не знали, что я всё видел. Он обещал, что научит меня перекидываться в животное и… и… и… Том легко прикасается к плечу Гарри, стараясь утешить, если это то, чего он хочет. Прикосновение не имеет никакого значения. Гарри вскидывается под его пальцами, обхватывает его руками и, уткнувшись в мантию, всхлипывает, точно ребёнок, которым он, в сущности, и является.

***

«Бедный птенец», – шепчет Нагайна однажды вечером, когда они с Томом наблюдают за Гарри в отсветах пламени – спина ссутулена, нос почти утыкается в пергамент, на котором тот пишет заданное на дом эссе. Он всё больше и больше времени проводит рядом с Томом, в тихом убежище его кабинета, спокойствие которого, кажется, тянет его неодолимо. Том никогда не спрашивает, отчего он здесь. Незатихшее горе делает Гарри вспыльчивым и мнительным. Том видит благодарность, что растёт в мальчике, когда он открывает ему дверь и без расспросов пускает внутрь. «Его запах меняется, – с любопытством шелестит Нагайна. – Он начинает пахнуть тобой». Когда Том творит чары, которые вводят чувства в заблуждение, он предпочитает норвежский язык – язык крови и власти, грома и войны; когда ему нужно заклятье сокрушительной силы – он выбирает арамейский, мыслями возвращаясь к недоброй памяти Авада Кедавра. Когда Том создаёт волшебство, которое можно использовать многими способами, он останавливается на Высокой Латыни – холодной, отстранённой и сухой, предназначенной для идей, не для эмоций, – думая о том, что Диффиндо можно рассечь как плод, так и человеческую плоть. Когда Том изобретает заклятья для себя, чтобы использовать их в дуэлях, он отдаёт предпочтение трущобной латыни и средневековому французскому, вульгарным, бесцеремонным и сочным, достаточно близким повседневной жизни, чтобы внушить сопернику обманчивое ощущение понимания, подавить и ошеломить. Если Том изобретает чары из радости творить, он выбирает французский – язык тщательных формулировок, остроты и тонких оттенков. Точность – вот что доставляет ему наибольшее удовольствие, а также чувство, выраженное в известном высказывании: «Это можно сказать только по-французски». Когда Том был молод и полон огня (осмотрительно сдерживаемого, он ведь не гриффиндорец), он создал заклятье, которое, он думал, выражало его самую суть. Том использовал холодную, строгую волшебную латынь, ведь в целом свете самый большой восторг у него вызывало осознание, что он – волшебник: volo – я желаю, я хочу, я буду. Том использовал французский, потому что, когда он дробил и переделывал своё обычное имя, чтобы то соответствовало ему, оно заговорило с ним на этом языке: Vol De Mort. Прошло уже пятьдесят лет. Быть может, больше. Возможно, меньше. Том почти забыл это имя, пока перед ним не оказался Гарри Поттер – чёрные волосы и зелёные глаза, которые сияли, как сиял бы его знак на фоне ночного небосклона. – Морсмордре, – шепчет Том и смотрит, как расцветают на пергаменте череп и змея. Он воображает, как они, выжженные на коже, смотрелись бы на Гарри.

***

Гарри теперь всё время смотрит на Тома. В его глазах – заворожённое и недоверчивое любопытство. Он что-то ищет в нём – что-то, чего сам не может облечь в слова, – и Том позволяет ничему не происходить до той поры, пока может. Теперь, когда Том улыбается, Гарри отворачивается или отчаянно краснеет. Нагайна рассказывает ему о рыбах на дне глубокого моря, которые приманивают маленьких рыбок огоньками, пока те не окажутся у них в пасти. Том и Гарри оставляют в прошлом разговоры о волшебстве, о школьных делах и магической теории и взамен разговаривают о личном. Том рассказывает, как попасть в Выручай-комнату. Гарри – обо всех тайных входах и выходах Хогвартса. Том впервые с выпуска признаётся, что он – змееуст. Гарри говорит, что Амортенция чуточку напоминает ему Нагайну – её сухой, змеиный запах. – Как в вашем кабинете, – быстро добавляет он, вдруг осознав, что сравнил любовное зелье со змеёй, и отчаянно пытаясь исправить ситуацию. Том не говорит, что второе сравнение ничуть не лучше первого. «Это долгая игра», – объясняет он Нагайне, которая вьётся вокруг него, поглощая источаемое им тепло, и спрашивает, отчего он лишь кружит, никогда не делая последний бросок к своей любимой жертве. «Не дай добыче уйти, пока ты играешь», – предупреждает она. Том смеётся. «Он не уйдёт, даже если поймёт, что происходит».

***

Гарри ссорится с родителями во время рождественских каникул и возвращается в Хогвартс. Рождественским утром он будит Тома стуком в дверь. Взгляд Гарри полон решимости, но руки трясутся от волнения. Он прижимается губами к губам Тома – стремительно и невесомо, – разворачивается и убегает – только на это и хватает хвалёной гриффиндорской отваги. Том улыбается, будто сбылась его давняя мечта.

***

Их жизни меняются лишь самую малость. Гарри набирается храбрости каждый раз, когда прикасается к Тому, и ему не дают отпора, когда глядит на него, как влюблённый по уши подросток, и ему это позволяется. Однажды весенним утром он снова целует Тома, и тот подминает Гарри под себя, распинает его прежде, чем к нему возвращается способность мыслить. Том отшатывается, словно бы непроизвольно, как будто ничто из произошедшего не имеет никакого значения, и заставляет себя не слушать нечто ледяное внутри себя, которое говорит: «Хочу», говорит: «Уничтожь», говорит: «Моё». Гарри спорит, пылко отрекаясь от здравого смысла и реальности, покрывая неловкими поцелуями сжатый в тонкую линию рот Тома и цепляясь за его мантию. Том позволяет себе согласиться. – Я люблю тебя, – говорит Гарри в первый день мая. Он пахнет свежим ветерком, юными нераспустившимися цветами, невинностью и надеждой. Он дерзко смотрит на Тома, точно ждёт, что тот скажет, что он глуп. – Знаю, что любишь, – отвечает Том. Он позволяет себе рассмеяться лишь тогда, когда мальчик уходит. Том воет полубезумно и не может ничего объяснить Нагайне, как ни старается. В парселтанге нет слова «любовь».

***

Яркие красные капли крови пятнают простыни. Мальчик дрожит под ним, как молодой олень, «Как добыча», – отстранённо думает он. Как змея. Он впивается зубами в его шею, гладит его кожу, как змеиную чешую, заставляя извиваться, выгибаться и хватать воздух широко распахнутым ртом. – Я люблю тебя, – тихо говорит Гарри. Приятная истома делает его сонным, сентиментальным и глупым. Том прижимается губами к его горлу, глядит, как Гарри содрогается с головы до пят, и шепчет ему в запястье: «Морсмордре», прежде чем укусить. Том пишет на коже Гарри историю своего обладания, не заботясь, кто прочтёт царапины, синяки и следы от укусов, которые говорят: «Моё», говорят: «Я заявляю свои права». «Ты оставишь его себе?» – однажды вечером спрашивает Нагайна, свернувшись у его ног, как огромная собака – он говорил ей, что его забавляют лица тех, кто видит их в такие моменты. Том улыбается лениво, пресыщенно, его глаза поблёскивают красным в свете огня. Тронув языком губы, он ощущает вкус Гарри. «Конечно, нет», – отвечает Том.